I'd just want your heart

Пламя от с огромным трудом разведённого костра неуверенно колышется ветром, вознося над головой полуночные искорки, быстро тлеющие в черной вышине. Воздух, прогретый острыми язычками костра, в лёгкие почти не поступает и дрожит осиновым листом на ветру, словно в эту затихшую беззвездную ночь и сам боится каждого шороха за переулком. Тишина... Гробовая, даже осязаемая от того, насколько плотной она была, словно скованный в красный кирпич переулок затянули мутной плёнкой. Из-за нее ничего не видать. Да и вовсе кажется, словно мир за высоченными пределами убежища не существует более, раздробленный в пыль после нескольких лет нескончаемого гула, который наконец стих. Раньше в нём можно было расслышать стоны потерпевших, рев мотора, крики и дрожащий зов о помощи, но сейчас всё это слилось в звенящую жуткую тишь. Она не сулит нечто хорошее, едва ли даже означает передышку, потому что вовсе кажется, будто это не город молчит, а барабанные перепонки давно лопнули, устав прислушиваться к кряхтению из-за стен. За ними уже давно не на что смотреть - одна разруха, трупы и изредка такие же далёкие огоньки от костров тех, кому ещё не надоело жить.. Тепло, лёгкий привкус безопасности и сонная тишина - единственные богатства наставшего Судного дня, накрывшего беспечных горожан стихийно, как какое-нибудь цунами. Никто его не ждал. Да что уж там! Разве кто-то действительно будет ждать, что из ящика телевизора вдруг на свет выйдет новый, более жизненный триллер, воплощая в жизнь тысячи фильмов на одну и ту же тематику о ходячих смердящих трупах? Только если пугливые дети какие, после таких мыслей бежавшие к мамкам и папкам под одеяло плакаться о том, какой им страшный кошмар приснился, хлюпая слюнями и соплями. Эх, знали бы эти дети и их родители, упорно твердящие всегда, что это просто комикс или фильм, что все эти придумки в один день станут омерзительной явью.. Сейчас, наверное, уже и скептиков этих нет, и их малышей, дрожащих под одеялами с образом разинутой прогнившей пасти перед глазами. Вот только с такой горечью думать об этом будут бесхребетные и отчаявшиеся, к которым Арсений себя относить никак не желал, шмыгая носом и поправляя стоящую у костра банку с консервами. Ужин у него сегодня добротный - целая жестянка, наполненная каким-то тушеным мясом, от которого в глазах рябило и скручивало оголодавший живот. Давненько он ничего не ел.. Лишь сегодня, преследуемый почти полуобморочным состоянием, из последних сил выбрался из укрытия в типичном тупиковом переулке с гигантскими мусорными баками, чтобы нагрянуть в давно разграбленный соседний магазин, где под стойкой завалялась помятая консерва. Кто-то упустил ее давным-давно, а он и рад поживиться хоть чем-то, побираясь уже как какой-нибудь бездомный, потому как к таким его было весьма легко отнести: ни дома, ни семьи, ни знакомых - всё уже давно растоптали живучие трупы, изгадив и пустив наперекосяк всю его былую жизнь! Впрочем, не ему жаловаться. Каждый здесь, кто ещё частично дышит и лицезреет вместе с ним все то же небо, но уже с другого конца городишки, может поделиться ещё более трагичной историей, от которой у какой-нибудь колоритной дамочки с пару лет немытыми дредами навернутся слезы на глазах. Человечество, наверное, почти вымерло, как бы ни было печально, и Арсений уже вряд ли полагался на спасение, отрезанный от остального мира блокадой некогда родного душе города. Здесь протекло его детство с любящим и чуть навязчивым отцом, здесь же шла медленная и неказистая учеба сначала в ненавистной школе, а потом и в нелюдимом универе, где стали зарождаться первые нормальные знакомства и неуверенная дружба. Почти каждый закуток пропитан памятью и образами, которые не выкинуть так запросто из лохматой головы, но парень истинно пытается это сделать, уже перестав верить в то, что где-то там, вне эпицентра этой чумы, ещё осталась нормальная жизнь Он сам видел, как их город оцепили, не давая никому выйти! Может, хоть такой огромной для жителей и такой мизерной для человечества жертвой удалось спасти какую-нибудь страну или даже целый материк, где ютятся и строят новые семьи уцелевшие люди.. В гнусных реалиях жестокого мира верится в это с огромным трудом, ибо даже вещание из радио и далёкие трубящие сигнализации совсем прекратились. Надежда меркнет час от часу, ровно как и со временем исчерпали себя все попытки приблизиться к спасительным окраинам, где вызволяли куда-то ещё здоровых людей и где расстреливали всех тех, у кого обнаруживалась хоть малая ранка на теле. Зомби со временем становилось только больше, а сами они - гораздо сильнее, и вот теперь полностью безоружный Арсений даже не надеялся выйти из своего убежища никогда, уныло и смиренно поджав колени к груди, чтобы вплотную подсесть к костру. Последние патроны кончились ещё полгода назад, а последнее оружие - жалкая лопата для огорода - канула в небытие вместе с его подругой буквально на той неделе. Лена не желала его слушать об опасностях, бойко и храбро стремясь в одиночку добыть им пропитание, и, ушедши без его ведома, так и пропала почти бесследно, утащив с собой и последнюю надежду на защиту, и что-то дорогое для треснувшего от потери мужественного и закалённого годами борьбы за жизнь сердца. Арсений честно искал её днями и ночами, сбивая ноги в кровь, чтобы обыскать как можно больше кварталов, но ничего от близкой знакомой так и не смог отыскать, кроме цветастых бус из крупных разноцветных камушков, которые нервно теребил теперь в руках. Когда-то она носила их на шее, но найдены они были совершенно убитые и порванные, рассыпанные бусинами по асфальту через несколько захламленных улиц отсюда. Арсений с трудом собрал их в бусы, не страшась нарушить какой-то особенный порядок, и с тех пор перестал искать совсем. На них были мелкие брызги засохшей крови, какие шокированные зелёные глаза окидывали вниманием лишь мельком и с дрожью, пока сам парень неуютно сжимался, потупив взор. Наверное, она просто нашла отсюда выход и решилась не возвращается в этот кошмар, правда ведь?.. Накаленная банка тихо шипит и шкварчит, привлекая к себе улетучивавшееся внимание, и Арсений мотает головой из стороны в сторону, уперевшись в нее до этого помутневшими от горечи глазами. Пальцы сами собой снова перебирают бусы, вовлекая их в новую функцию, когда парень небрежно собирает все отросшие волосы в маленький хвостик и завязывает его, не обращая ни капли внимания на те прядки, что неряшливо выпали из хвоста на изнеможденные от голода щеки. Время в стенах этого маленького переулка поменяло его почти до неузнаваемости: синяки под глазами, пара царапин от бритвы на щеках, перебинтованные до локтей руки, чтобы в случае чего обороняться в рукопашном бою и не бояться быть заражённым укусом - всё это стало для него частью рабочих будней, где уже не так принципиально было сделать что-то полезное или подшутить над Леной. С каждым днём задачи становились одновременно и сложнее, и легче, пока неумолимо из обширного пятна не стали красной точкой, гласящей выжить. Зачем? С какой целью? Неясно совсем, да и узнавать не хочется, право слово. До этого он жил планами своей подруги, которая грезила выбраться из этого ада, завести свою маленькую кафешку с кофе - Арсений успел позабыть без ее бодрого голоска, как они называются - зажить самой обычной жизнью без трупной вони и грязного липкого страха вдоль спины. Её энтузиазм и неубиваемый настрой всегда вели вперёд даже давно смиренного молодого человека, но они же ее и погубили в тот злополучный день, когда она шагнула за импровизированную дверь в их укрытие, наполненное притащенными бочками, в которых ночами удобно жечь костры, мусором и даже с грязным матрасом прямо на асфальте в уголке между стенами. Арсений восхищался тем, что она, зная всю паршивость их безвыходного положения, никогда не сдавалась, намеренно уходя куда-нибудь поточить ножи или "починить" дверь, если она отворачивалась лицом к стене и тихо плакала, стараясь изо всех сил, чтобы ее не услышали. Ему просто не хватало духу признать, что она тоже человек, такой же как и он - внутри слабый, зависящий всецело от распоряжения судьбы. Хотелось хотя бы самому верить, что его добрую милую Лену не так легко растоптать всем тем дерьмом, что их окружает вот уже который год.. Подтянув к себе открытую банку с консервами, Арсений вздыхает и тянется к давным-давно притащенной сюда ложке, неказисто приделанной к раскладному ножу, и погружает ее в жижу с плавающими кусочками сала и мяса. Золотистый жир пятнами плавает по поверхности, бликуя в свете костра, и тут же соскальзывает с ложки обратно в гущу, когда парень, подавив все рефлексы и возможное отвращение, перемешивает свой сегодняшний ужин, такой же тихий и унылый, какие были и вчера, и позавчера. Без Лены одиноко.. Она бы сейчас обязательно придумала какую-нибудь веселую шутку или в сотый раз воскликнула: "а помнишь, как мы...", разрушая вокруг эту гнетущую тишину, теперь наполненную лишь собственными кошмарами и, что самое отвратительное - навязчивым присутствием. Можно ли считать компанию мертвецов за стенкой сто́ящим для позыва внутренней паники от того, что за ним наблюдают? Арсений видел ходячих трупов много, бесчисленное количество, но никогда не мог уловить на себе даже их взгляда заплывших глаз. Они и людьми больше не ощущались - гнилые, мерзкие куски тухлого мяса, ещё державшиеся на ногах и ожидавшие своей скромной кончины, которую так хотелось с обеспечить ради вечного покоя. Но парень уже который день не покидал укрытие, с трудом найдя в себе силы сделать вылазку за едой, не зная даже, какой страх в нем сильнее: пасть под полчищем хрипящего мяса или увидеть старую подругу вновь, вот только уже совсем иначе? Наверное, всё-таки второй. Со временем привыкаешь ко всему, даже к полевым условиям и вечной опасности, дышащей в затылок, но никак не к тому, что некогда родной человек стал одним из тех, на кого рука обязана подняться. Арсений секундно впивается забинтованными пальцами в свою голову, раздирая клоки волос и кожу, в порыве внутренней злости стучит ладонями макушке, порождая в груди тихий хрип. Он обещал себе больше не вспоминать об этом! Клялся, чтобы идти дальше, а всё равно не получается. Когда предчувствуешь скорую кончину, так хорошо себя иногда жалеть.. Вот только мерзко думать, что он, наверное, даже нормальной смерти не дождется и будет ходить в бесцельных скитаниях безмозглого тухлого существа - остатком своей внешней оболочки. Выпрямившись и оттолкнув в сторону банку проклятой тушёнки, Арсений поджимает ноги и упирается взглядом в сторону прохода, заваленного чем попало, чтобы никто не пробрался. В последние дни ночами на этих улицах особенно неспокойно. Постоянно ходит кто-то снаружи, шаркает ногами, протягивая сиплое "э-э-э", словно недоумевая, что за этими баррикадами и впрямь пахнет чем-то живым, а пробраться никак не может на всполохи костра. Но сегодня всё иначе. За укрытием какое-то оживление, зомби полчищами снуют мимо, иногда лязгая ватными руками по завалам, и этот раз не становится исключением. Импровизированная дверь поддаётся атаке: сначала ленивые, а затем настойчивые попытки сдвинуть с прохода мусор, хаотично разносящиеся по переулку, оказываются гораздо более сильными и пугающими, чем то было прежде. Сразу несколько рук лапяньем стараются протиснуться вперёд, к сладкому аромату живой плоти, но Арсений даже не удосуживается подняться на ноги, плотнее сжавшись в клубок из рук и ног от ужаса, холодящего кровь. У него уже нет сил бороться, да и шансов почти никаких не осталось против целой толпы смердящих мешков гнили, которые эти дни только и мечтали подобраться к нему теснее, лишь сегодня почему-то решившись перейти в активное наступление и наконец настигнуть его душу. Трупный запах подтекает по задней стороне глотки к горлу, за которое Арсений хватается руками, что медленно перетекают к лицу в попытке прикрыть нос. Он неотрывно следит за происходящим сузившимися зрачками, чувствует, как нарастает адреналин в его крови, но сдвинуться с места уже нет никаких сил, потому как даже встать не выходит. Ноги совсем не слушались, неистово прижимаясь к задрожавшей грудной клетке, а руки обняли острые коленки, пытаясь уберечь от всех невзгод, которые свалились снегом на голову в эти отвратные одинокие недели из череды одинаковых дней. Мысли, хаотично ударяясь о черепную коробку, разлетаются, мешают сконцентрироваться хоть на чем-то, и Арсений зажмуривает глаза, пытаясь полностью абстрагироваться от ожидаемого исхода всей своей непосильной борьбы, когда преграда на пути тупоголовых трупов была прорвана. Целое полчище волной накрыло маленький переулок, стремительно сокращая расстояние пошатывающейся походкой, но парень мог лишь слышать это, опустившись лбом на коленки. Он больше не хотел пытаться. Вот только судьба его, почему-то, всегда была той же стервозной мразью, висящей на нитках самого главного кукловода его жизни - фортуны. Она его никогда не оставляла, бродила по пятам, лаская как пса за ухом, и возвращалась часто нежданно, когда кажется, что надежды уже нет. Приносила она с собой много интересного, иногда такого, что в голове не укладывалось, но ткала нити судьбы она идеально, не допуская в своем тщательном старании ни одного зазора, чтобы показать, кто у нее давно записался в любимчики. Арсений ее уже терпеть не мог, с какой-то обречённой усмешкой слыша, как вне его маленького спасительного кокона разлетаются ошмётки плоти, обрамляя стены ожерельями из кишков и зловония. На землю летело всё, что только донесли в своем составе трупы: шмякались вниз обломки рук и ног, превращенные в густое тесто внутренности, сало и подсохшая кожа. Ох, как мерзок был этот оркестр, принесённый волей удачи! Слышно было, как сжимаются, словно наполненные водой губки, внутренние органы, раздавленные чьими-то ботинками, как капала на иссушенный асфальт слизь - капля за каплей из открытого рта с потухшими глазами - и как разрезало воздух какое-то примитивное оружие, разбивавшее с глухим стуком наполненные выделениями черепа, катившиеся к ногам полностью закрытого и безучастного паренька. Он хотел бы увидеть сейчас вдруг вернувшуюся Лену, выглянув из-под локтя на этот мерзкий концерт из живой мертвечины. Хотел бы, но не смог, вздрагивая, когда ошарашенно слышит совсем чужой и незнакомый ему голос. – Сеня, ты в порядке?! Арсений недоуменно вскидывается, подняв лохматую голову с колен, и видит перед собой ещё более непонятное ему нечто, от которого сердце колотится в ужасе ещё сильнее, чем от вида целой армии зомби, потому как стоящее перед ним порождение апокалипсиса сложно было даже определить. С битой в руках, до ужаса бледной кожей и почти идеально сохраненными чертами лица, нечто это оставило в себе все человеческие задатки, но при этом сходства с выжившими более не имело. Первыми во внимание бросались глаза: их и описать было тяжелее всего. Белки стали стеклянными, розовыми, как у долго-долго прорыдавшего навзрыд безутешного человека, а под нижними веками залегла воспаленная болезненная краснота. Зрачки были непропорционально большими, впитав в себя почти весь свет и не оставив ни капли места узким кольцевидным радужкам, вот только и они были белые, как у мертвеца.. "Оно" смотрело прямо в душу, покривившись в истинном выражении ужаса и смятения при виде сжавшегося в комок тела, и сделало шаг ближе, от которого Арсений, как ошпаренный, отшатнулся, отползая назад и царапая ладони мелкими камушками, валяющимися на асфальте. Переглядки продолжались яростнее. Одето оно было по-человечески, не в замызганные лохмотья, а даже получше него самого: какие-то штаны с тугим ремнем, берцы, футболка, которая, правда сказать, не скрывала воспалённого укуса рядом с шеей, от вида какого на лицо налегала тень тошноты. Волосы оказались собраны в аккуратный хвостик, прядки которого добротно и заботливо зачесывались тонкими пальцами, не сжимающими биту, за уши, в то время как оно наблюдало за человеком истинно растерянно и взволнованно, в первые секунды пристально осматривая своими бесцветными глазами с ног до головы. Кожа его обрела зеленоватый оттенок и почти светилась в свете костра, в то время как худощавый долговязый силуэт казался даже пугающим в этом складе ошметков от напавших ранее зомби, которые в свете событий забылись совсем. Да и опасности такой они уже не представляли, выглядя сейчас скорее как фарш из мясорубки.. Тем временем оно, закончив осмотр непострадавшего человека, бросило биту, с глухим чмоканьем угадившую в чьи-то кишки, и завело руки за спину словно бы невинно, дружелюбно наклонив голову. И всё бы ничего, да только на лице, перекошенном улыбкой, сияла несколько дней, а может и несколько недель как засохшая человеческая кровь, потоком когда-то струившаяся по подбородку, да так и не стертая ни рукавом, ни хоть тряпкой какой. Оно выглядело жутко. Так, как не выглядят обычные зомби, от которых ожидаешь повадки дикого безмозглого зверья, потому что оно обладало интеллектом и вполне умело говорить, доказывая это на примере своего мужского голоса. – Я рад, что ты в порядке, Сеня. Я боялся в этот раз не успеть, – оно ещё и улыбается! Застенчиво пинает асфальт носком берца, жутковато оголяя ровный ряд зубов с заострёнными клычками, и облизывает бескровные губы, кажется, только сейчас вспоминая вкус человеческой крови, в которой был испачкан весь подбородок. Но оно об этом и не волновалось будто бы, смущённо переминая свои пальцы, словно этот жест мог усыпить чужую бдительность, находящуюся сейчас в таком шоке, что первые секунды человеческий язык даже не поворачивался. Арсений застыл как статуя, во все глаза рассматривая то, что за эти годы ни разу не видел и чего воистину боялся, как огня, который оно от него заслонило собой, сделав ещё один шажок. Увиденное не укладывалось в его голове. – Ч-что ты, черты возьми, такое?! Откуда ты знаешь мое имя, урод? – шепотом выдыхает он, потому что голос его неистово дрожал перед этим существом, суть и род которого никак не удавалось определить. Нет, это уже не человек.. но ещё и не зомби. Они не умеют разговаривать, выражать хоть какие-то эмоции на сгнивших лицах. Они следуют инстинктам, главный из которых - восполнить чувство голода, которое этим индивидом не руководит, пусть тот и облизывается как-то хищно, измученно подрагивая под всеми взглядами, летящими в него. И оно, судя по всему, из всех своих человеческих соображений даже обижается, надувая щёки, когда слышит в свою сторону нелестное обращение. – Я не урод! Я Захар. И ты сам видишь, кто я. Но я, если ты не заметил, спас тебе жизнь, – горделиво произносит он, вздернув носик, и Арсений ещё ближе видит кровавые разводы на его подбородке, жуткие, розоватые, говорящие о том, что животная составляющая у этого существа ещё преобладает над разумом, как бы то ни выглядело со стороны. Назвавшись Захаром, нечто сменяет хмурость на милую улыбку, скрестив указательные длинные пальцы на уровне губ, призывая к молчанию, и лёгким движением руки опять закрывает проход в переулок, без труда залатав прорванную ордой зомби дыру. Неясно только, к чему теперь это: чтобы остальные сюда на шум не примчались, или чтобы сам человек уже не смог никуда сбежать.. Арсений наблюдает за лёгкой грацией со стороны настороженно и пристально, поймав себя на мысли, что и отступать ему более было абсолютно некуда - за спиной только голая кирпичная стена высокого обшарапанного дома, и более ничего, что могло бы его отгородить от вскоре вновь вернувшегося к нему существа, любвеобильно облизавшего вновь свои белые губы. – Я за тобой уже пару месяцев приглядываю, а ты меня все не замечаешь.. Я жил на крыше дома, чтобы было удобнее тебя охранять, и хотел как можно скорее показаться, но с тобой была эта вечно развеселая раздражающая подружка, – на этом моменте взгляд Захара налился кровью злости, а кончики пальцев мелко задрожали, разразившись приступом ломоты, от которого в глотке у Арсения быстро пересыхает, но существо, словно бы ощутив животный страх, тут же приглаживает волосы, склонив голову к плечу, – хорошо, что ее больше нет! Теперь будем только мы с тобой, без всяких помех, правда ведь? – Что ты с ней сделал, тварь? – шокированно произносит одними губами парень, вытаращив глаза, на которые сами собой наворачивается болезненная пелена. Голос сел, осип, он больше ничего не мог произнести, во все глаза таращась снизу вверх на по шажку приближавшегося к нему монстра, который во всех смыслах выглядел даже невинно, жутко утирая рукой кровь с подбородка, когда бесцельно пинает носком берц иссушенную смертью землю, как провинившийся ребенок. Стирая грани всякой нормальности, Захар втирается в доверие, притормаживая все мыслительные процессы в голове, и совсем скоро оказывается даже чересчур близко, не достигнув пары десятков сантиметров глупо распластавшихся ног. Арсений уже не имел сил сжиматься и искать ходы отступления, глядя на мучительно молчавшего монстра из-за разведенных коленок, между которыми ухмыльнувшееся лицо смотрелось ещё страшнее, подсвеченное со спины жаром костра. Теперь виден был позолоченный пушок волос на лохматой макушке и сумрачная тень чужого лица, но страшнее всего было видеть светящиеся белым глаза, поглотившие все внимание замершего человека. – Убил, – хладнокровно чеканит Захар, растянув уголки губ, и тут же меняет ожесточенное выражение лица на всё то же приторно-сладкое, перестав смотреть исподлобья, – но тебя я не трону, Сеня.. мне не нужны твои мозги, мне нужно твое сердце. Оно так мило пахнет страхом и кровью.. я почти чувствую его вкус после мерзкой гнили твоей подружки. Её сердце было большое, а толку-то? – рассуждает он вслух, снова облизываясь, и падает на колени перед замершим от ужаса человеком, который в последний момент пытается лягнуть монстра ногами, но не успевает и глазом моргнуть, как небывало сильное существо, уж точно уже не человеческих способностей, легко ловит его ногу и сжимает, дёрнув в сторону с тихим беспощадным хрустом, заставившим Арсения тихо взвыть от боли. Он хватает ртом выбитый из лёгких воздух, с трудом переводя взгляд в сторону покалеченной конечности, и дрожащими губами пытается что-то сказать, безвольно принимая вжавшееся между его ног тело тесно и близко, подхваченный адреналином и агонией. Быстрое дыхание не спасает от недостатка кислорода - бедный человек почти задыхается от ужаса, медленно сползая спиной по стене ещё больше, лишаясь уверенного полусидячего положения, и чувствует только холодную руку, легшую покровительственно на его впалую после долгого голода щеку. – Давай не будем ничего усложнять, сладость моя. Я бы не хотел, чтобы ты страдал хотя бы сейчас, – шепчет Захар с жалостью на лице, но не в дрожащих зрачках, которыми он бегает по чужому открытому телу, легко закидывая исхудавшие ноги на свои плечи, и заставляет Арсения снова всхлипнуть и резко принять лежачее положение на асфальте, глухо стукнувшись затылком об мелкие камушки. – Помогите! – в последний момент, кажется, истошно вскрикивает он, но на деле с губ просьба о помощи срывается жалким хрипом, когда безжалостный монстр оглаживает большим пальцем его щёку, цыкнув сожалеюще. Такой невинный и раскрепощенный перед ним человек, мучающийся от боли в сломанной ноге, был для его бесцветных глаз усладой ещё более любимой, чем сорванный от ужаса и оцепенения голос. Захар осторожно вжимается между разведённых дрожащих ног больнее, стараясь стать ещё ближе, когда ныряет второй рукой под верхнюю одежду загнанного в заподню человека, приоткрывшего губы в новом немом крике боли. Арсений ещё пытался противостоять, ерзал, вцепившись руками в ледяные дубовые плечи, но всё было тщетно, а существо с каждой новой попыткой становилось ещё более непроницаемым, грозясь за ещё одну такую выходку сломать обе ноги и руки, чтобы ничего ему не мешало. От него не пахло ничем, кроме сырости и крови, и от запаха этого теперь клонило в тошноту, пока парень безрезультатно, превозмогая огромную боль, пытался колотить ногами по чужим лопаткам или хотя бы сбросить свои ноги с плеч. Виделись ему только цепкие оживленные глаза, намертво вцепившиеся в умершие зелёные дебри, да животный оскал, отобразившийся на бледном лице, как только Захар пробрался холодными пальцами к грудной клетке, безжалостно разрывая одежду, чтобы оголить грудь и для своего взора. – Пожалуйста.. – в один момент осознав всю ценность жизни, дрожащими губами просит Арсений сквозь ком в горле, и на глаза его наворачиваются слезы безысходности и осознания скорой смерти. До этого он думал, что пасть трупом на землю будет легко, особенно после потери ценного человека, но сейчас, загнанный в угол и висящий на волосок от верной погибели, он больше всего на свете хотел жить, накрыв трясущимися пальцами ту руку, что жадно легла на его прижатую к земле намертво грудь, – в тебе же ещё есть что-то от человека.. услышь меня, Захар! Я не хочу умирать, умоляю, пожалуйста!.. Захар, до этого увлечённый другим, будто бы делает огромное одолжение, снова встретившись глазами со своей жертвой, и теперь видится его настоящая личность: такая жестокая, безразличная, но ещё более пугающая, когда в темноте вспыхнула новая улыбка, приторная, омраченная чем-то таким же проницательным и томным, будто похотью. Его рука, не остановленная ничем - даже слабой хваткой - осторожно скользит по человеческой груди, пытаясь любовно перекрыть кислород резким нажатием, от которого снова затрещали ребра, и тут же ослабляет нажим, играясь в последний раз. – Сеня, прости, я не могу.. твое сердце.. я слышу, как быстро оно колотится. Позволь мне ещё немного насладиться тобой, сладкий, – маниакально шепчет он, уже почти не откликаясь на градом посыпавшиеся мольбы в истерике, и лишь прижимается губами к намокшей от слез щеке в последнем отклике своей человеческой стороны, почти исчезнувшей со временем, проведенном в этом городе. Минутно прижавшись щекой к дрожащей груди, Захар прикрывает глаза, слушая пульс, и руками почти с нежностью касается рёбер, влажным языком припав к залитой сумраком ночи коже. Он уже не слушает, просят ли его о чем-то или смиряются окончательно, не пытается внять сбивчивым словам и слезам, влагу которых ощущал изредка, приподнимаясь, чтобы прижаться губами к покрасневшим от слез щекам обреченного человека, с которым медлил как никогда. Ему до безумства нравилось ощущать трепет оголенных рёбер, представлять себе, что сжавшиеся от боли ноги словно бы обнимают его в последний раз, и сжимать свободной рукой дрожащие запястья, звонко хрустнувшие вновь в ночной тишине. – Мх.. какой ты прекрасный.. самый лучший, какого я только встречал, самый желанный мой десерт.. – сладко приговаривает он в успокоении, когда сдерживает напор извивающегося под ним тела, медленно, косточка за косточкой ломая каждое ребро, чтобы раскрыть ту клетку, в которой бьётся его милая птичка - колотящееся сердечко, за которым он так долго бегал, поджидая момент. Захар уже не прислушивается к хрипам, вырывающимся бесконтрольно у его жертвы, когда все целует каждый наливавшийся синевой перелом, оставляя поверх травм пару засосов на память о своем умопомрачительном знакомстве. Оттягивая момент расставания с обезумевшим от боли зелёным взглядом, монстр, уже едва осознававший себя в человеческом теле, толкается меж разведенных коленок, услышав в награду полный адских мучений стон, и удовлетворённо улыбается, взглянув на заплаканное лицо. – Ты ещё лучше, чем я себе представлял.. – шепчет он, накрыв ладонью задрожавшую от натуги грудь, и Арсений запрокидывает назад голову, истошно вскрикнув в предсмертной агонии, но хрип этот тонет в чужих мертвых устах и сорвавшейся с губ капле крови, пойманной жадным до боли и плоти существом. Захар безответно целует его на мгновение, растягивая удовольствие и слизывая языком кровь с дрожащих губ, и ласково улыбается, доставая из кармана нож, которым намерен завершить все человеческие муки. Ему жаль расставаться с этим полным страха взглядом двух изумрудов, но поделать ничего уже нельзя, а зов ещё упрямо бьющегося сердца становится в пустой голове только громче, впиваясь в сознание манящей пошлостью. Занеся руку, сжавшую рукоять ножа, над раздробленной грудью, он наконец обрушивает смертную пелену на в ужасе зажмуренные глаза, вонзив лезвие с такой нечеловеческой силой и тупым ударом, что Арсений в последний раз выгибается, потопив в глотке крайний свой хрип, смешавшийся с кашлем от залившей лёгкие крови, что лишила его последних глотков кислорода. Он больше не шевелится, не пытается ускользнуть, и Захар хищно улыбается, откидывая нож в сторону и переставая напирать так сильно, вздрагивая от мандража и нетерпения, когда слышит под руками хруст раздвинутых рёбер. Умопомрачительное чувство, схожее с дикой радостью, накатывает на дождавшегося своего лакомства зверя, и он, погрузив руки в наполненную горячей черной кровью раскрытую клетку чужого сердца, достает из нее долгожданный свой приз. Главная мышца, толкавшая ещё минуту назад кровь по сосудам и венам, сокращается в его ладони ещё пару раз, и Захар вгрызается в нее остервенело, безумно сжимая ее в пальцах. Сердце Арсения оказалось не менее большое, теплое, отдающее сладостью на губах, и монстр удовлетворённо стонет, закатывая глаза от удовольствия, когда не заботится о чистоте, перепачкавшись целиком в приторной крови, отдающей в нос железом. Ослабшие ноги медленно соскальзывают с его плеч, но Захара это уже совсем не волнует, когда на языке его чувствуются сухожилия, разорванные при попытке клыками с хлюпом оторвать предсердие недалеко от оторванной артерии, из которой ещё сочилась склизкая кровь, стекавшая по запястью вниз, к острому локтю. Тихо причмокивая от удовольствия и почти не отрываясь ни на миг от каждого кусочка, он растягивает момент как можно дольше, вгрызаясь в жаркую плоть и чувствуя, как потоки красного снова впитываются в его футболку, соскальзывая с подбородка. Но, каким бы мягким и большим ни было сердце умершего, навечно его сохранить бы не удалось, и вскоре десерт исчезает в прожорливом желудке окончательно, заставив Захара с мягкой улыбкой расслабленно прищуриться. По локоть в крови, зато ужасно довольный и сытый, монстр, закончив трапезу, облизывается, бросая незначительный взгляд на теплое растерзанное в клочья тело, которое обводит глазами любовно, с обожанием, склоняясь в последний раз к окровавленным устам, на которых оставляет свою печать. – Любимый, ты был очарователен.. – шепчет Захар счастливо, и встаёт на ноги, больше не удостоив вниманием использованный труп. Снова его склизкую и липковатую от крови руку занимает бита, нож возвращается в карман, и существо милой наружности и ужасного нутра в последний раз оборачивается на стихший переулок. Тлеет ещё в нем костер, который совсем скоро угаснет и перестанет сочиться теплом, тянутся из глубины переулка кровавые следы, в конце которых виднеется распластавшееся тело, и Захар, видя столь красочную картину, улыбается напоследок, утирая запястьем губы, скованные подсыхающей кровью. В нем нет жалости. Есть только минутное удовлетворение, голод и остатки разума, чудом оставшиеся в его голове после заражения страшной чумой, что сделала его сильным хищником на верхушке местной пищевой цепи. Но время идти дальше, и он без зазрения совести покидает место своего недавнего удовольствия, скрывшись среди полчища зомби за первым же поворотом, чтобы исчезнуть раньше, чем в лагерь вернётся та раздражающая подружка. Всё-таки, при условии, что та не так глупа, она выберется из устроенной ловушки, если за неделю ещё не сдохла от голода, но всё-таки дружка она найдет в плачевном состоянии. Захар - гурман каких ещё поискать, и к чему было лгать Арсению? Наверное, ему всё-таки очень понравилось наблюдать за его горем от утраты ещё живого человека. Может, даже не меньше, чем впиваться зубами в его теплое, милое сердце, навек унесенное с собой в дебри утихшего в предрассветной тишине города..