Целуй меня, ласкай меня, люби меня

Мацуо сидит на краю кровати, на смятых простынях. Полупрозрачная темнота колышется вокруг, неровная, комковатая, жаркая. Пальцы режутся о скользкие края тугой пуговицы на воротнике рубашки. Мацуо спешно расстёгивает её, давая груди вздохнуть, и шарит рукой в темноте, нащупывая выключатель лампы. Тяжёлый, глухой, медный свет отталкивает темноту, и она уплотняется, сгущается в углах комнаты, делаясь непроглядно чёрной. Свет очерчивает тёмно-оранжевую полусферу, и на её границе мелькает человеческий силуэт. Мацуо улыбается. Кейджи всегда приходит по вечерам. Всегда садится рядом на кровать, желает спокойной ночи. Иногда остаётся чуть дольше и следит, как Мацуо проваливается в сон, один в большой двуспальной постели. Охраняет. Но никогда не занимает другую половину кровати, хотя она уже давно пустует. Кейджи спит по ночам: Мацуо научил его. Но где он пропадает, можно только гадать. Мацуо безмолвно подзывает его к себе. Кейджи приближается, опускается перед ним на колени. Лица, окрашенные медно-оранжевым, оказываются одно напротив другого. Тонкие, матовые пряди волос спадают на лоб Кейджи, глубокие чёрные глаза-омуты смотрят внимательно, сосредоточенно, но зачарованный трепет и блики от лампы пробиваются на поверхность. Кейджи ждёт просьбы; он прислушается к любому указанию: так уж у них повелось… Мацуо цепляется пальцами за края расстёгнутой рубашки и сжимает губы. Молчит. Кейджи почти неосязаемо опускает ладони на его локти и пристальнее всматривается в розовеющее лицо. Бывает, что ранним утром он появляется в квартире, сонный и прозрачный, словно туман. Когда Мацуо в одиночестве пьёт на кухне чай, Кейджи оказывается рядом: скрытный, иллюзорный, повернёшь голову — и он исчезнет как обман зрения. Он кладёт руку на плечо, прижимает невесомые губы к виску… И Мацуо каждый раз ждëт, что они сомкнутся, но Кейджи ещё ни разу не решился на это. Зато как сжимаются его пальцы, когда он берётся за руки с Мацуо… Как будто он держит его ладонь в последний раз; как будто в следующую секунду её отнимут, заберут, а Кейджи останется только терзать пальцами пустоту… Иногда он бывает материальнее, чем сам того ожидает. Мацуо склоняется вперёд. Призрачное дыхание льётся в его губы, и они дрожат… Миллиметры, что разделяют его и Кейджи, тяжёлая медь лампы так раскаляются, что обжигают беззащитную кожу. Мацуо чуть отстраняется, чтобы облизнуть губы и вздохнуть, и ярче чувствует хватку на локтях. Он не привык делать это вот так, без заигрываний, без ужимок, без лукавства… С людьми он мог просто покрасоваться, одним наклоном головы заставить себя хотеть. Неразумным духам он мог приказывать и распоряжаться ими, потому что знает, как лучше… Но сейчас ему не дозволено ни то, ни другое. Он может лишь умолять, обнажая не только тело, но и желания. Уязвимость. — Целуй меня… — просит он. И воздух застывает в горле. Мацуо закрывает глаза. Сейчас он готов вцепиться в руки Кейджи как в похищенное сокровище, но тело так колотит, что он не может больше ощущать их, а расплавленная темнота хлещет со всех сторон… Но невыносимый жар сменяется прохладой. Кейджи касается его губ. Кейджи исполняет его просьбу, так, как умеет, опасливо и обрывочно, но настойчиво… И Мацуо ловит поцелуй, умело, гибко, торопливо — нет, нет, сейчас отступит, так и не распробовав его желание… Но расслабляется, отдавая своё дыхание и свои губы на волю Кейджи, и позволяет ему трогать, щупать, пробовать, чувствовать. Мацуо подбирает ноги на кровать и зовёт его за собой. Свет лампы натирает щёки Кейджи почти до красноты и мнёт простыни под лодыжками Мацуо. Пока он устраивается на постели, рубашка соскальзывает с его плеча, и Кейджи, подобравшись уже совсем близко, медлит. Мацуо целует его прежде, чем он успевает опустить взгляд, ерошит волосы от висков и до затылка, ловит языком особенно смелые прикосновения. Но рубашку не поправляет. Мацуо не раз замечал, как Кейджи смотрит на него. Они часто проводят время в одной комнате, разговаривая, препираясь, шутя, но каждый раз, когда Мацуо естественным движением выныривает из футболки, чтобы переодеться в уличное, или сбрасывает халат перед душем, Кейджи затихает. Шутки не колются, взгляды не встречаются. Однажды Мацуо получил ответ на вопрос, что не так. «Ты очень красивый». Ещё с их раннего знакомства Кейджи часто подходит к нему и становится за спиной. Это привычный жест: желание охранять, защищать, оберегать в благодарность за сделанное... Но теперь Мацуо чувствует, будто с каждым разом Кейджи оказывается всё ближе. Воздух между ними натягивается тысячью струн, а руки Кейджи незаметно тянутся обхватить Мацуо за торс… Но так и не дотягиваются. Рубашка стекает с плеч и теряется в простынях. Мацуо хочется думать, что это ладони Кейджи подгоняли её, но за громом сердца в ушах снова не разбирает и не ощущает, держит его Кейджи или нет. Раньше Мацуо даже не задумывался, что однажды ему могут отказать… Он сам отказывал, кажется, десятки раз, и никогда не задумывался о цене отказа… О весе отказа. О тяжести, с какой он вешается на горло и мешает говорить. Тяжесть и мелкая дрожь рассыпаются и по обнажённой груди, пронизывают её, иссушают и сковывают, но Мацуо выгибает спину, хотя так хочется закрыться… И поцелуи брызгами летнего дождя капают на плечи и шею. Мацуо прерывисто выдыхает и хватается за затылок Кейджи, за спину, за руки, подсказывая обнимать теснее, целовать дольше. Кейджи слушается его. Кейджи нужны его просьбы… Мацуо знает это. И знает, каково это, когда самое чистое удовольствие лежит под строгим запретом, за замком порока, непринятия, отвращения… Он ласковым жестом просит Кейджи взять передышку, а затем расстёгивает пуговицу на брюках. Ложится на спину, зовёт Кейджи склониться к нему и думает, что, быть может, когда-нибудь удастся разгорячить поцелуями его шею; измерить ладонями его грудь; положить его на постель перед собой; мягко раздвинуть его бёдра… А сейчас — Кейджи нависает над ним, и Мацуо держит его голову в ладонях. Глаза — по-прежнему внимательные, чуткие, но теперь всё его лицо выражает трепет — испуганный, смешанный с нежным. — Ласкай меня… — стонет Мацуо. И поцелуй в шею, растерянный, наугад, ощущается как первый, и Мацуо изгибается, чуть не срывая дыхание. Дрожащими пальцами он пытается найти ладонь Кейджи, гладит её, ведёт её — от шеи, вдоль ключиц, полукругом по груди, пока не касается сосков. Дальше он теряется… рассыпается на мурашки, неразборчиво шепчет Кейджи на ухо слова благодарности. Но язык заплетается, губы немеют… Когда растерянность Кейджи отступает, Мацуо подставляет ему живот и может только тихо просить… Ниже… Ниже… Нежнее… И улыбается, что Кейджи не пугается его стонов. Простыни мнутся и горят, словно скомканная бумага в огне. Прикосновения охватывают всё тело, всеми формами: сетью тянутся вдоль бёдер, плющом вьются от плеч до запястий, щекоткой теряются в волосах. Мацуо, раскинув руки, позволяет Кейджи рассмотреть и распробовать себя всего, но как только он утомляется, забирает его в объятия. Кейджи льнёт к его груди, и это ощущается совсем как контакт кожа к коже. Он многому научился за последние месяцы, пока Мацуо бережно направлял его, помогая на нелёгком пути. Они вместе пережили все кошмары, все срывы, провалы, надежду и отчаяние. Мацуо столько раз видел это… возможно, сотни, возможно, тысячи: сколько духов оказалось под его опекой за эти годы… Но впервые он встретил того, кто с такой жаждой готов был слушать всё, что ему объясняют, к чему его готовят, понимать, что с ним происходит, и учиться. Мацуо помнил их первый зрительный контакт; первый разговор; первое прикосновение; первые слёзы; первый раз, когда Кейджи назвал его по имени и попросил о взаимности… И теперь он жмётся к его нагой груди со всем безоговорочным доверием, что они копили капля за каплей, и Мацуо целует его в макушку. Снова и снова… Кейджи заслуживает этого. Заслуживает всей ласки, что у него отняли. Заслуживает облегчения и освобождения. Заслуживает видеть все бесчисленные возможности, которые открываются теперь ему. Такому духу, как он. И если Кейджи действительно хочет целовать Мацуо, если хочет их близости, если хочет, чтобы эти отношения прорезались и расцвели, чтобы безумная мечта обратилась в реальность… остаётся последняя просьба, которая рвётся с улыбающихся губ. Мацуо осторожно приподнимается на локте — Кейджи тут же двигается и садится рядом, совсем близко. Смотрит на Мацуо самыми человеческими глазами, что тот когда-либо видел… И Мацуо стискивает его руку, прерывисто вздыхая, и на секунду зажмуривается: пусть это продлится ещё несколько мгновений, пока ничего не случилось… Он лежит перед Кейджи, полностью обнажённый, придавленный тяжёлым оранжевым светом, и дыхание кончается в груди. И кажется, что даже его кожа светится от беспомощной, неприкрытой искренности. — Люби меня… — шепчет Мацуо. На этот раз Кейджи почти не тянет. Смущённо усмехается, и кивает немного смазанно, но с охотой, и полушёпотом спрашивает: — Второе место в твоей постели… всё ещё свободно? Мацуо прижимает ладонь к губам, стараясь не рассмеяться. Сердце подскакивает, и уже не падает обратно, бьётся легко, расковано, будто никакой тяжести и не было. Теперь кажется: так глупо было ждать иного ответа… Второе место в постели… Так наивно было считать, что оно могло бы достаться кому-то другому. — Да, — отвечает Мацуо и улыбается, проводя пальцами по худой, освещённой краской щеке. — Поможешь перестелить бельё? Кейджи с готовностью берётся за край простыни.