Давно забытые краски.

Кажется, солнце за окном уже давно было в зените, и люди практически беззаботно шли по своим делам; кто-то сидел в кофейне в перерыве между работой, наслаждаясь крепко заваренным кофе или наоборот, сладким чаем с молоком, а кто-то никак не мог отвести неугомонного ребенка в детский сад, что так отчаянно вырывался и просил маму остаться с ним, не уходить никуда, совершенно наплевав на то, что он не особенный, чтобы ради него откладывать долгожданную встречу, свидание или собрание в офисе. Его не волновало ни то, ни другое. В принципе, его уже давно не волновало что-то подобное, но вид счастливых детей с родителями всё ещë мог временами отдавать гулким эхом где-то в душе, словно наполняя ядом, который травит и его самого, и всë, что его окружает. Уничтожает, сжигает дотла. До чего же тогда временами было противно. Но сейчас как-то больно все равно. Может, тому вина очередная кома, в которой он пролежал несколько дней? Недель? Месяцев? Он не знал. Может, прошли целые года, но и это его особо не интересовало. Наверняка ему из прошлого было бы безумно обидно, что он жив и сейчас лежит на больничной койке какой-то захудалой, злодейской больнички, и что не уверен, знает ли что случилось с его семейкой. Они живы? Почему жив он? Кажется, то пламя выжгло что-то помимо кожи и внутренних органов, потому что ему было абсолютно плевать, что происходило. Вероятно, атрофировался мозг от высокой температуры или что-то подобное. Расплавился. Отчего-то это показалось безумно смешным, и захотелось рассмеяться, но вместо смеха вышло лишь хриплое недоразумение и бульканье — конечно, голосовые связки восстановить полностью не удалось. Если вообще удалось. Он не говорил, не осматривался, даже не думал толком и из его глаз не лились алые струйки крови. Он пришел в сознание буквально недавно, кажется, даже суток не прошло, но он уже услышал, как кто-то за стенкой бушует и суетится. Услышал торопливые шаги и какие-то отголоски фраз. Естественно. Сразу как он очнулся пошли докладывать куда только можно, и, как бы он хотел, чтобы папаша никогда не узнал, что он вышел из комы. Чтобы папаша вообще больше никогда и ничего не узнал. Но, к сожалению, искаженные воспоминания разочаровывали и нагоняли тоски — в голове Даби крутились лишь моменты, как он лежит и проклинает всю семью, а Старатель извиняется, просит рассказать об этом еще, но у него уже не было и капли сил, из-за чего мозг почти мгновенно отключается и парень падает в небытие. До чего же было больно и отвратительно, хотя доктор твердил, что все его чувства теперь будут притуплены. Но доля правды в этом все же была — за последние лет так семь, если считать до момента который он помнил, этот был самый болезненный. Шото. Всех спас «шедевр», и от этого забытая горечь начала расцветать. Потерянные в коме чувства постепенно просыпаются, и ком злобы подступает к горлу. А Нацу и Фуюми, вместе с Рей, сделали такое прекрасное одолжение, тоже влезая в пламя, чтобы не бросать его и отца, прям сама добродетель! Что там кричала Фуюми? «Мы больше не уйдëм и не закроем глаза»? Как же это двулично и мерзко. Он хотел, чтобы они все сдохли. И даже он. Но все живы. И даже он. Перевязанное тело почти не слушалось, и голубое пламя никак не хотело поддаваться воле хозяина — сжечь себя до пепла и унести с собой всех, кто находился в этом поганом месте. Шигараки Томура... Что сейчас с ним и Тогой Химико? Спиннером? А с остальными? Что сделал Все-За-Одного? Кто в итоге победил? Однако, учитывая что он все-таки сейчас здесь, а не привязанный к столу и прооперированный, чтобы стать идеальным творением Уджико, то можно догадаться, что злодеи проиграли. Еще более обидно, хоть ему никогда и не было дела до всех этих людей. Вероятно. Он не знал, сколько времени прошло, пока он просто пялился в потолок после пробуждения, и когда мысли постепенно начали сжирать его, но это все оборвал звук, который злодей хотел услышать меньше всего. Скрип старой двери, что вела в его палату. К нему никто не приходил из санитарок и медперсонала с тех пор, как он очнулся, хотя он был уверен, что раньше они были здесь регулярно, так что это могло значить лишь одно: либо кто-то все-таки соизвоил его проведать и хотя бы проветрить ту же душную палату, вспомнив про клятву гиппократа, либо... Ох блять. Тойя, чуть приоткрыв глаза, увидел разноцветную макушку и очень осторожные движения, после чего незванный гость замер у двери, хоть и закрыл еë также неуверенно. Больничную вонь заменил слабый запах свежих фруктов и чего-то еще, что было слабо различимо. Он ничего не сказал и просто закрыл глаза. Гость тоже промолчал. Прошло где-то с минут пять, пока эта странная игра «кто кого проигнорирует дольше» длилась, после чего гость решился на два шага вперед, и теперь уже, через незаметно чуть открытые, в поле зрения Тойи попали ещë и гетерохромные глаза. но Шото все ещë молчал. а Тойя говорить и не желал. И всë же первый так и не мог решиться подойти поближе; он словно был в клетке со зверем. с обезоруженным, загнанным в угол и обессиленным, но все ещë зверем. Зверем, полным ненависти и отвращения. И все еще мечтающим о мести. — Я знаю, что ты не спишь, — неожиданно подал голос студент. В нем не было ни злости, ни отвращения. В нем, казалось, в принципе не было ничего. В ответ он получил лишь взгляд бирюзовых глаз, что так опасно замерцали на лучах солнца, отчаянно пробивающихся сквозь жалюзи белой тюрьмы. Тойя лишь отметил про себя, что Шото особо не поменялся, и всё ещё выглядит немного покоцанным — хотя было непонятно, это от их битвы, или он уже успел с кем-то поцапаться и без этого, а то уже давно зажило. Но он все еще был тем же юношей, а значит, что не прошло даже и года, и парень все ещë студент ЮЭЙ. И только сейчас, чуть опустив глаза, Даби замечает плотно сжатый белый пакет в руках младшего. Он явно нервничал, но пытался скрыть стресс, и это довольно позабавило злодея. — Каким чудом... — только спустя некоторое время гляделок Даби подал голос, но почти сразу же осекся, в удивлении распахнув глаза. Его голос стал ещë ниже и хрипел еще больше, хотя казалось, надо было свыкнуться с этим с самого начала – это очевидное развитие событий, однако подобное все еще нагоняет не меньше неконтролируемого непонимания, чем в его шестнадцать. Ему пришлось откашляться, чтобы продолжить. — ...я выжил? Шото, кажется, выглядел немного ошеломленным, и не понять – тому вина голос его брата или то, что первым его вопросом стала причина, по которой он еще жив. Даже не усмешка насчет Энджи, мол, не сдох ли? Вероятно и то, и то. Но ответа на этот вопрос он и сам не знал. — Я не могу тебе ответить на это, — встретившись с неспокойными искрами в глазах напротив, Шото поспешил продолжить, не теряя ровности в голосе. — Я не медик, я не посвящен в тонкости. Знаю лишь то, что тебе сделали ряд тяжелых операций. Со стороны Даби послышался лишь артистично-разочарованный стон, и он откинул голову обратно на подушку. Нет, все же эту язву в нем не выжечь ничем, лишь только если сжечь его всего полностью, но и это, видимо, оказалось слишком тяжело. Два раза и жив все ещë, и это не считая всего того, что привело к ожогам по всему телу «до». Диалог зашел в тупик – злодей просто игнорировал младшего и пялился в потолок, кажется, думая о чëм-то своем. У Шото начинали сдавать нервы и терпение, но он знал, что нельзя давать волю эмоциям. Уж точно не сейчас. — Я принес фруктов. Врач сказал, что тебе нельзя есть много или что-то тяжелое. В ответ Даби даже не взглянул на все еще стоящего поодаль брата, и продолжал молчаливо изучать трещинки на старом потолке. Интересно, когда тут вообще в последний раз был ремонт? Но студент сдаваться и не собирался. — ...Мама их передала. И на этот раз тотальное игнорирование. Словно воды в рот набрал. Старший просто рисовал обожженной рукой какие-то несуразные узоры в воздухе, как будто Шото здесь даже и не существовало. Как будто его в принципе не существовало. О, как бы Даби этого хотел. Юноша стоял так еще несколько минут, пока, наконец, нервы действительно не надорвались, а все переживания и страх ушли на второй план. Он его брат. Даже если Даби сам того но хочет, но Шото знал. Знал, что он смотрел не только на Энджи, но и на него. Уверенным и быстрым шагом герой преодолел расстояние от места, где он находился, до стула и тумбочки рядом с кроватью, на что все-таки получил заслуженное внимание: Даби оторвался от изучения собственной руки, странных узоров и треснувшего потолка, и перевел недовольный взгляд на незванного гостя, что уже со всей своей упертостью сел на хлипкий стул рядом и начал доставать какие-то незамысловатые фрукты по типу мандаринов, бананов и прочего, даже виноград отрыл, – и расставлял это все чудо на тумбочку. Голос Даби теперь звучал еще недовольнее. — Остынь, мне ничего из этого не нужно. — Мама будет переживать, если я вернусь с этим домой. — Так просто выбросил бы в ближайшую мусорку, — прикрыл глаза и приподнял бровь злодей, словно перед ним находился сейчас самый тупой человек в мире, который сделал и сказал очередную глупость. Шото не знал точно, что ему ответить. — Не могу. Это было единственным, что он смог выдать. На это старший только ухмыльнулся: вероятно, заставили. Внушили свои вшивые ценности и морали, вот малец теперь и не может оторваться от этого "проявления доброты". Только придурок захотел бы возиться с злодеем и помогать ему в реабилитации, кем бы тот ему не приходился. — Даже не спросишь, как там мама? — неожиданно юношеский голос прервал поток мыслей о том, какие же герои все-таки больные на всю голову. О нет. Это была ужасная тема. — А мне какое дело? Жива вроде, как я помню. Не совсем здоровая улыбка расползлась по обожженному лицу, и Шото уже пожалел о том, что начал гнуть эту палку. Но было уже поздно. — Она и сестрëнка Фуюми очень переживают за тебя, — про брата и отца говорить не стал. Да, Нацу переживал за Тойю, как и Старатель, но это были явно не те люди, о которых бы он сейчас хотел слышать. — Ты был в коме почти три месяца. — Всего три месяца? — нервно попытался посмеяться в ответ. Получилось так себе. Повисло ужасно неловкое молчание, но, казалось, Даби оно заботило не так сильно, как Шото. Он вернулся к своим размышлениям и столь интересному потолку. Младший даже подумал, что любая бы девушка была польщена таким пристальным вниманием от своего объекта обожания, как злодей сейчас разглядывал этот чëртов потолок. Небольшой смешок вырвался с его губ, на что Тойя недоуменно повернул голову в сторону студента. Кажется, смех брата последнее, что он ожидал услышать. — Что-то смешное вспомнил? — возможно, его голос даже мог прозвучать заинтересованно. В ответ Даби получил стыдливое покашливание. — Да, — коротко и почти правдиво. Наверное, прошло около получаса с этого разговора, но Шото все ещë упорно сидел и разглядывал брата, от чего последний, честно признаться, был ужасно напряжен. Лишь потом, когда юноша почувствовал, как обстановка накаляется, он просто уткнулся в телефон. Он пару минут скучающе листал ленту новостей, когда вдруг на экране сверху высветилось сообщение от адресата, записанного как "Изуку". Да, Мидория все же уговорил его переименовать по имени, так как они друзья, а формальное и слишком официальное “Мидория Изуку." его очень напрягало, пусть он долго и не мог сказать об этом. «он разговаривает со мной, Шото-кун! он разговаривает!» Младший Тодороки был уверен, что Изуку писал это чуть ли не трясущимися руками — Шигараки Томура, которого тоже удалось «спасти» и отвезти в больницу, но в иную (держать членов Лиги Злодеев в одной больнице, слава богу, никто не додумался), и Мидория частенько приходил к злодею в палату, чтобы поговорить, но почти всегда это были лишь пустые монологи, или Шигараки вбрасывал что-то едкое и полное злобы, после чего молчал еще дольше прежнего. Это длилось уже где-то почти месяц. Изуку слишком хотел его спасти, и это немного напрягало его однокурсника, но Шото понимал, что это не его дело вовсе. Лишь бы его друг был в безопасности. «Ого, и что говорит?» — отправлено. «ох, наверное у меня нет права разглашать о таком, и он довольно зло теперь смотрит на меня, потому что я в телефоне печатаю... кажется, он, эээ, думает что я записываю его речь или переписываю кому-то.. о черт, я попозже напишу, хорошо?? я не хочу, чтобы он думал, что я его не слушаю или рассказываю кому-то что он мне говорит, но я прсто хотел чтобы ты знал этл как факт!! извтни, прости, пока!!!» ...Тодороки, наверное, никогда не поймет этого. Изуку всегда был очень эмоциональным, из-за чего мог временами не попадать по нужным буквам из-за нервов или когда спешил, а как начал навещать бывшего лидера Паранормального Фронта Освобождения, так вообще не мог нормально говорить о чем-то, что касалось его отношения к нему. Теперь он боится представить, что будет с Мидорией после этого. — Докладываешь дружкам-героям о том, что я очухался и называешь меня тем ещë мудаком? — Даби так резко подал голос, что Шото чуть не вздрогнул. Он настолько ушел в раздумия о Мидории Изуку и Шигараки Томуре, что выпал из реальности и вообще забыл, где находится. — Э, нет, — он быстро собрался с мыслями, но рассредоточенный взгляд выдал его с потрохами, и вот Тойя уже с неподдельным любопытством пялится на него. — Там с Изуку и Шигара... Он чуть не закусил себе язык. Черт. Какое же дерьмо. Ему было строго-настрого запрещенно говорить о бывших союзниках Даби, и он уж точно не должен был знать до последнего, что они вообще живы. На это старший Тодороки лишь изумленно вскинул брови, а потом рассмеялся. Всë ещë это было мало похоже на смех. — Изуку это этот? Деку? — сквозь хрипы, кашель и смех выдавил из себя тот. — Зеленоволосый? Он с лидером тусуется? На замешательство в глазах напротив он лишь залился хохотом ещë сильнее. Шото лишь нахмурил брови и молча наблюдал за этой картиной. Кажется, он не знал чего-то, что знает злодей. — Если честно, я поговорить пришел, — быстро перевел тему юноша, на что смех незамедлительно утих, и изучающий взор бирюзовых глаз впился в него. теперь Тойе было действительно интересно. Несколько секунд Шото просто молчал и, почему-то, уже прожигал гетерохромными глазами пол. — Ты все еще мой брат. Казалось, это самое очевидное, что можно было услышать, но почему-то это выбило Тойю из колеи. Словно удар под дых. Мальчику действительно промыли мозги этой моральностью и добротой. Истинный шедевр для Энджи. — Прошу, не перебивай меня, — он и не собирался. — Я знаю, что ты ненавидишь меня. Я знаю, что ты хотел бы, чтобы я умер или вообще никогда не рождался. Но я не ненавижу тебя, и я никогда не жалел о том, что ты мой брат. Почему-то эти слова зазвенели в ушах. Ему казалось, что это больше никогда не тронет его. Хотелось вырвать все эти чувства. Выблевать, выжечь, оторвать с корнем. — Я не буду говорить за других, они обязаны сказать это сами, я хочу лишь говорить за себя сейчас. Ты мой старший брат. Ты злодей, тебя, вероятно, не поменять больше, но я бы не хотел этого будущего для нас. Не хотел, чтобы всë обернулось вот так. Мне жаль, но я просто не мог ничего тогда сделал. Я был ребенком, как и ты. Я никогда не хотел быть этим шедевром, никогда не хотел этой ответственности и груза с самого рождения. Не знаю, поймешь ли ты, но я просто хочу, чтобы ты услышал это. Тойя слушал. Молчал и слушал, пока внутри что-то переворачивалось. Конечно он знал. — Я бы очень хотел, чтобы ты был моим старшим братом. «Необычным», — это слово он выделил с необычной для себя яркой жестикуляцией. — Может, не тем примером из комиксов или телесериалов про прекрасную семью. Может, травмированным и избитым жизнью, но моим старшим братом. Да, ты убивал людей. Я знаю это. Я знаю, что не по-геройски закрывать на это глаза. Но я бы очень хотел. Если бы не долг, я бы очень хотел. Мне очень жаль. Я бы хотел, чтобы мы росли вместе и были счастливы друг с другом. Мне так жаль, что так получилось, я так бы не хотел... Голос задрожал, нотки в нем стали похожи на граничащие с истерикой, что было крайне непривычно для него. Ему впервые было так страшно, так неприятно и больно. лишь в детстве было так, когда он еще не научился закрывать глаза на эту боль. Но Даби молчал. Даби молча смотрел на него, пока у Шото не было сил чтобы даже поднять глаза от пола — он боялся разрыдаться. А потом послышался смех. Мелодичные ноты, похожие на смех. В них не было ненависти, не было злобы, не было желания мести. Он смеялся. Тойя смеялся. — Какой же ты придурок всë жë, шедевр! — совсем беззлобно, стирая воображаемую слезу от смеха рукой. Шото совсем растерялся. Но все равно уже неуверенно и тихо продолжил бормотать, потому что не мог остановиться. — Знаешь, как-то у нас зашла тема разговора с Бакуго, и я предположил, что, возможно, тебе нравится холодный или горячий удон... И я был бы рад поесть с тобой то, что тебе нравится... Кажется, Шото уже откровенно мямлил, но Тойя всë ещë пытался вслушаться в его монолог сквозь уже более тихий смех. — Какой же ты идиот, младший братец. Не боишься, что сдам тебя за то, что ты мне про Шигараки ляпнул? Тогда послышался смех юноши. Такой яркий и чистый, искренний. Словно перед ним не злодей, который пытался убить всю его семью. Словно перед ним тот самый братец Тойя, который просто хотел заслужить любви. Словно у них есть ещë целая вечность впереди. Словно злодея Даби, Тодороки Тойю, не приговорили к казне в первую среду следующего месяца.