Разбитые мечты: Москва, панельки, ты

— Ром… — я тихо позвал своего товарища. — Да? — Рома даже не повернулся, он смотрел вдаль, на звёзды, на сосны. — Я… извини за Полину… — я принялся теребить пальцы, смотря вниз. Хотя с Полиной у нас ничего не было. После этих слов в горле, как в норе, засел ёж. Ромка всхлипнул. Ему было стыдно за то, что он чуть не убил своего друга. — Поверить не могу, что ты до сих пор со мной общаешься. Прошла неделя после того как я пытался тебя… кокнуть. Ты просто б-бежал, а я даже и не думал пожалеть тебя или понять… — Пятифанов говорил это скорее себе или соснам, что глядели на них в ответ. Но вдруг товарищ посмотрел на меня. Глаза были до краёв наполнены слезами, они готовы были вот-вот вылиться за пределы своего сосуда. Я не видел чтобы Ромка так плакал. Это были слёзы самого горького в мире сожаления. Даже горче Бабаевского шоколада или чеснока. — Ром… ты чего? Всё хорошо же… мы же команда Вольтрона. Ты же ничего плохого со мной не сделал… — я не мог видеть, как мой лучший друг тонет в пучине вины и отчаяния. Да, я понимаю, что оправдывать его действия было не лучшим решением, но по другому я не мог. Я видел, что Ромка сам себя загоняет в клетку. Возможно, сразу в обезьянник. Подросток резко схватил меня за руку и заглянул в глаза. Я увидел то, чего раньше никогда не видел в глазах своего друга. Это было невозможно даже описать. — Извини меня, пожалуйста, слышишь? Извини! Пойдём в милицию? Это было правдой, это читалось в Роминых глазах. Он правда хотел пойти в милицию. Но зачем? — Ч-что? Нет, Рома, не надо! Тебя же могут главным подозреваемым сделать! — я не на шутку испугался. А Ромка наоборот. Он вытер рукой горячие и солёные слезы и заулыбался: — Нет, брат. Я хочу эту хрень Тихонову отдать. — он достал из-за пазухи нож-бабочку. Я тут же покрылся мелкой испариной. Зрачки расширились, сердце застучало так сильно, что билось о рёбра, чтобы те, как врата, отступили и дали сердцу выбраться наружу. — Эй… — Рома перестал улыбаться. Он убрал нож, чтобы ещё больше не пугать меня, — ну вот видишь. Тебе самому плохо от его вида. Подарок, конечно, батькин. Но в милиции нужнее будет. Не буду жалеть ни разу, если Тихонову отдам. Я нервно улыбнулся: — Тогда пошли? — Пошли, брат. Мы с товарищем уже приближались к участку. Вдруг я ощутил на своей руке холодную ладонь. Я вздрогнул, ведь меньше всего я сейчас ожидал прикосновение от Ромки. Хотя мне это даже польстило. — Явились, не запылились. — сразу выдал старший лейтенант, который стоял около входа в участок, покуривая. Он как будто специально нас поджидал. Немного сжав Ромкину руку, как будто это я пытался зарезать одноклассника, я тихо сказал: — З-здравствуйте, Константин Владимирович… М-мы тут… — голос путался, а я даже и не пытался взять себя в руки. Вдруг взор милицейского упал на наши с Ромой сцепленные руки. Во избежание вопросов от консервативного взрослого, я слегка толкнул Ромку, чтобы он продолжил разговор. — Здрасьте. Мы тут… я! Я… только я. Я принёс вам это. — Ромка снова вытащил из-за пазухи нож-бабочку. — Ну здравствуйте. — наконец-то поздоровался лейтенант. — Ну и что ты, Пятифанов, удумал? — Да что вы сразу ярлык-то вешаете?! Просто нож хочу занести. Он, вам, наверняка нужнее. Ну и просто… заберите уже этот чёртов нож, прошу! — крикнул друг на мужчину. Я сжался. В этом голосе было столько отчаяния, столько… страха? Тихонов одобрительно хмыкнул: — Хм. Хорошо. Я приму твой «подарок». Мой друг протянул нож, а мужчина забрал его. Бросив окурок на снег, милиционер пошёл в сторону участка, бросив напоследок: — Вы молодцы, ребята. Не в вашем возрасте с такими вещами стоит играться. Лучше в «Тетрис» поиграйте, или… книжку почитайте. Всего доброго. — До свидания! — сказал я. А Пятифан наоборот молчал. Я посмотрел в его светлые глаза. Без слов было понятно, что он был благодарен мне, что я был рядом. Вдруг мы услышали тихий лай, больше похожий на скулёж. Я посмотрел вниз, к ногам, и увидел Жульку, которая топталась лапами по одному и тому же месту, видимо чтобы согреться в такую январскую стужу. — Жуля! Жулечка! — я в последнее время стал чаще замечать эту милую дворняжку, в чьих больших глазах, похожих на Олины, была видна доброта и преданность. Но стоило только взглянуть ей на Рому, как эта доброта и преданность пропали. Рома посмотрел на Жульку. — Эй… ты… ты это… извини меня за такое. За то, что ударил. Это было немного удивительно для меня. Нет, я был рад, что Рома чувствует свою вину, но неужели эта ситуация со мной и Полиной оказала на него такое большое влияние? — Жулька. Извини, что тогда пнул тебя. — наклонившись к дворняжке, Рома погладил животное. Собака даже ухом не повела. Она будто понимала, что подросток так перед ней извиняется. Вдруг хвостик одобрительно, слово пропеллер, начал подрыгивать и будто вращаться, — Только не взлети случайно, хаха. Мне было приятно видеть на лице Ромки улыбку. Я тоже погладил собаку. Мы с другом одновременно встали. Тут неожиданно Рома потянул меня за руку к сугробу. Он толкнул меня в эту снежную гору прямо лицом. Я сообразить ничего толком не успел, как раздался громкий смех друга. Между очками и глазами оказался снег, что неприятно защипал глаза. Отряхнувшись от лишнего снега, я ловко взял Рому за кисть и потянул на себя. Теперь уже он не успел ничего понять, только крикнул, прежде чем его когда-то улыбающаяся рожа оказалась в снегу. — Эй, бля! — меня вдруг охватил адреналин после сказанного Ромой мата. Я начал кидаться в него снегом, ногами придерживая Рому за талию, чтобы тот не смог сбежать. — Ах ты сука! — Рома рассмеялся. Тут оторопь взяла надо мной верх. Я понял, что именно этого кристально чистого смеха мне и не хватало. Беззаботного смеха доброго товарища из команды Вольтрона. Моим состоянием воспользовался друг. Но у него была артиллерия потяжелее. Он начал лепить из снега снежки и уже налепил целых четыре. Первый снежный комок попал мне в лоб. — Ай! Эй, так нечестно! — я рассмеялся. — А не надо было ворон считать! Хехе! — Пятифан взял следующий «патрон», но я уже поспел умывать руки. — Куда сливаешься-то? — обиженно спросил Рома. Но я не ответил. Я просто побежал. Побежал, куда глаза глядят и не глядят. Я просто бежал. В этом было своё веселье, я смеялся, убегая от такого же смеющегоя Ромки. Я остановился, чтобы отдышаться. Облокотившись на сосну, я вдруг осознал, что я в лесу. Стало страшно, не по себе. Но всё тут же рассеялось, когда я услышал голос своего друга: — Эй! Ты куда так далеко забежал? Тохаааа!!! Тоха! — Не кричи. — тихо ответил я. Ромка испуганно повернулся ко мне. — Блять. А я тебя и не заметил. — облегчённо вздохнул Пятифанов. — Жаль, Бяши сейчас с нами не хватает. Угораздило его простудиться. Рома закусил губу. Он стыдливо отвёл взгляд, будто собираясь признаться в чем-то. — Что… что такое, Ром? — я осторожно подошёл к другу. — Не нужен мне этот Бяша. Мне и с тобой хорошо. — признался вдруг Рома. При лунном свете я почти не видел его эмоций, но глаза… глаза выдавали всё. Я чувствовал и даже видел его насквозь, глаза выдавали всё. Вдруг послышались всхлипы. Этого я ожидал услышать сейчас меньше всего. Из-за чего Ромка плачет? — Извини. По-бабски всё это… Просто мне стыдно. Не должен я так про своего друга говорить. «И то верно» — подумал я про себя, но вслух такого не сказал. — Рома. Всё хорошо. Тебе и так сейчас нелегко. — Ещё и Полина эта… Её фамилия полностью ей соответствует! Она реально отмороженная! Стоило мне только подойти к ней, как она отшила меня. Сказала, хватит ей этих мальчишек. Не знаю, что она имела ввиду, но я не стал к ней приставать. Я сглотнул. Вдруг, Рома подошёл ко мне ближе. Он почти крался — медленно, тихо. Я вплотную приблизился к сосне спиной. — Тох… давай сбежим отсюда? Хотя бы как стукнет нам по шестнадцать лет. — предложил Пятифанов. — Я… я… я не знаю, Ром. — я отвёл взгляд. Вдруг я ощутил на плече тяжёлую руку товарища. — Не ссы. Денег накопим. Свалим в Москву. Заживём. Хату снимем на двоих. Там… ну не знаю… Я покраснел. Вдруг я ощутил очень тихое дыхание, Рома подходил ко мне всё ближе, наклоняясь к уху. — А как же Бяша? — шёпотом спросил я, будто нас мог услышать кто-то ещё. — И Бяша с нами. — ответил такой же шёпот. На душе стало спокойнее от мысли, что мы не бросим друга. В смысле не бросим… Я уже неосознанно в голове вырисовывал картину жизни в Москве с Ромой, как мы играем в футбол летним днём, а вечерами смотрим «DragonBall» или «Akira». Я залился краской, дыхание стало сбивчивым. — Рома, я… — я говорил на придыхании, слишком уж близко мы стояли друг другу. Но я не успел ответить. Мягкие большие губы накрыли мои. От неожиданности я промычал, ноги покашивались, мысли путались и клубком катились прочь из моего сознания. Это был мой первый в жизни поцелуй. Но кто меня целует? Тьма? Я приоткрыл глаза. Увидел красивые длинные ресницы Ромы. Это Рома. Стоп… Рома? Этого не может быть. Чтобы Рома? Тот, который называл даже обычные, по его мнению «бабьи повадки» «пидорскими»? Быть не может. Я хотел закричать, сказать Роме, что я не Полина, что я его одноклассник, что он совершает ошибку. Но Рома едва отстранился от меня, тут же томно прошептал мне в губы обжигающим дыханием: — Тоха… Если на первый раз это было простое прикосновение губами, то на этот раз Ромка взял на себя инициативу. Он снова коснулся моих губ. Я поддался навстречу. Я не должен этого делать. Нет! Но я не мог. Я утонул в этих эмоциях, даже больше, я стянул с Ромы шапку и запустил в тёмные волосы свою руку. Я видел, что так делают в фильмах, и не ошибся. Рука мигом согрелась на тёплой макушке. Мягкие пряди волос, словно лоза, скользили по моим пальцам. Вдруг Рома ловко проник в мой рот языком. Я невольно застонал. Не видел такого в фильмах… В животе запорхали бабочки, наполняя мой живот. Они готовы были выпорхнуть наружу в виде тихого вздоха. Ромина рука скользнула по моей слегка оголённой шее. Я позволил ему касаться меня. Не соображая что я делаю, я просто откинул голову влево насколько это возможно. Холодная рука едва касалась меня, но мне это доставляло такое удовольствие… я не смог даже описать это чувство. Немного застенчиво вёл себя Рома. Мне это даже нравилось. Но язык нагло изучал мой рот, и я, не робея, начал делать то же самое. Язык Ромки был на вкус как солёная карамель. Возможно, съел пару ирисок. Вот дурак! А со мной даже не поделился. От этой мысли я легонько засмеялся, но во избежание лишних вопросов, с ещё большим вожделением прильнул к другу. Неожиданно и резко Ромка прервал поцелуй. Мы дышали через нос, нам бы ничего не помешало продолжить. От таких мыслей я хотел ударить себя. Но я лишь тихо и удивлённо застонал, когда вдруг Рома прильнул к моей ранее оголённой шее. — Р-рома… Это всё неправильно… Ты понимаешь это?.. — я старался говорить как можно тише, чтобы услышал только он. — Да что ты? — сказал Рома, оторвавшись от моих ключиц. — Я… даже если я следующим утром буду жалеть об этом, сейчас мне похуй. Ты уж извини за грубость. — Ром… Нам по двенадцать лет, а не по восемнадцать… И мы оба… мы… мы… — я судорожно схватился за голову. — Мы оба парни… Это неправильно… Я неожиданно заплакал. Я сам не ожидал от себя такого. Всё было одновременно и ясно, и как в тумане. А я чувствовал себя героем сказки Сергея Козлова «Ёжик в тумане». Я грубо отпихнул от себя друга. Я боялся, что о том, что произошло этим вечером кто-то узнает. Мама прочтёт мои мысли, Рома скажет, что я к нему приставал. Могло случиться что угодно. Я разревелся пуще прежнего. Я побежал сквозь сосны и лиственницы, дабы поскорее отыскать хоть один источник света. Я бежал и бежал, пока не оказался у ворот своего дома. Мне нужно выпить успокоительного и лечь спать. Я буду надеяться, что всё это сон. С такой мыслью я лёг в постель. Я понял, что после того, что было в лесу, никакая Москва с Ромой мне не светит. Я разделся почти догола, лежал только в одних трусах. Всё тело обдавало жаром, лишь холодное одеяло немного остудило моё тело. Всхлипнув, я перевернулся набок и, к счастью, быстро уснул.