О том, как это было

Ромка корчится на жёсткой скамейке, пальцами в растрепанные волосы впивается с такой силой, что, наверное, надеется вырвать их с корнем. Отсекает постороннее гудение. Не может поверить. Тоха. Показавшийся другом, братом, согласившийся помочь разыграть ебаный спектакль для Полинки. Отметивший как-то: ты на неё даже похож. Мёртвый, сейчас наверняка лежащий в гробу. Убитый его собственными руками. Нет, Рома не жалеет. Он вообще не знает, что чувствует. Тогда точно как помешанный был. К полинкиному дому, не задумываясь, пошёл — вдруг свет горит, и она в окошке?.. А заметил Тоху, раздосадованного чем-то, запыхавшегося, шагающего навстречу — и всё. Пиздец. Такая злость взяла, такая ярость на эту паскуду очкастую. Животная какая-то, нечеловеческая. Он ведь его даже не видел тогда — только смутные очертания, да яркое пятно шапки. Всё. Бил наугад и будто бы знал, куда именно. Как именно. Бил, бил, бил, вымещая ярость. Как в зале, когда грушу боксерскую бьёшь, только тогда ярче было, сильнее, злость толчками сильными выплескивалась. Она, обида, боль, разочарование. Кровь была горячая и пахла железом. Обжигала замерзшие на морозе руки, лицо, пятнами заливала спортивный костюм, который отобрали сразу же. Подначивала, будоражила. Бить снова, и снова, посмотреть. как много ещё вытечет как долго ещё протянет Если бы дали шанс, не стал бы. Расхуярил лицо, очки разьебал, может, руку или ногу сломал, но не доставал бы верную бабочку. Тем более, что этот в глаза ему тогда посмотрел, улыбнуться попытался и прошептал, кровью захлебываясь: — «Бабочки в животе — это любовь к тебе». Влюблённый в Полину долбаёб.