День порно иль любви

•••

      — Нет, бля, Арс! — возмущённо, но чуть наигранно, восклицает Антон, — выиграть третий раз подряд, ты охуел?       — Не заметил, чтобы ты был против, — тот с загадочным блеском в глазах придвигается к Антону, — признайся, — голос срывается на шёпот и Арс носом ведёт по его щеке, проходится выше к виску, губами чуть касается мочки уха, от чего Антона передёргивает, — это тебя заводит не меньше моего.       — Ладно, — Антоновы руки уже шарят под чужой футболкой, сам облизывает пересохшие губы, — ждать невмоготу, Арс, из ушей скоро польётся.       — Потерпи, — влажно выдыхает Арс, щекоча его ухо, — у нас новые правила, тебе понравятся, — и отодвигается, не реагируя на цепляющиеся за него пальцы.       Антон выиграл эту жизнь, не иначе. Только ему мог достаться такой разный Арс — смесь нежности, скромности и дикого разврата.       То, что по его любимому мужчине плачет биполярка, он смекнул ещё в самом начале их отношений, когда утренний и ласковый Арс встретил его вечерним неуравновешенным психом. Одно оставалось неизменным — Арса он хотел всегда: му́ченически, зала́скивая до изнеможения, или пулемётом, выстреливая в цель водопадом, выжимая обоих до опустошения.       Антону нравилось чувствовать себя марионеткой в этом придуманном ими развлечении — всегда подчиняться правилам воспалённой Арсовой фантазии он принял безоговорочно, он бы даже сказал, что стремился проиграть в каждом раунде этой игры, незаметно и неявно, лишь бы иметь возможность по одному взмаху Арсовых ресниц превращаться из большого и спокойного Антона в остервенелого трахальщика такого манящего и податливого тела.       Нежного и скромного с глазками в пол Арса хотелось холить и лелеять, зацело́вывать и не́жить, не выпуская из объятий круглосуточно, а блядушного Арса-ото́рву, урагана, призывно открытого и громкого, накрывающего своей пошлостью, жаждалось иметь на всех поверхностях — много и часто, без передыха на сон и отдых.       — Арс, ну Арс, я не вытерплю, — почти по-детски скуляще, одетым и обутым, и ни на что уже не надеющимся, но не выпускающим Арса из кольца своих рук, канючит Антон.       — Шаст, вали уже, — смачно и утрированно громко чмокает того в щёку Арс, выкручиваясь из рук. Толкает Антона к двери, — думать башкой нужно уметь, а щас иди, дел по горло, — подталкивает, — до вечера.       — До вечера, — отрывается от него Антон и уже находясь в лифте, в машине, в офисе, не перестаёт прокручивать полученную инфу — что ж, блять, за новые правила игры этот хер выдумал?       Да и не игра это была вовсе — так, тематическая угадайка из слов, фактов и действий, с ними двоими связанными. Постепенно меняясь и дополняясь, угадайка превратилась в обыкновенную игру на желание, которая с периодичностью раз в пару недель давала победившему полную власть над проигравшим. Но чаще сил на удовлетворение каких-либо других желаний, кроме плотских, не оставалось ни у того, ни у другого, и угадайка по сути стала очередным секс-марафоном, порноднём с одним лишь условием — соси, глотай, раздвигай и не рыпайся.       У Антона уже давно на полке его памяти стоит толстая-претолстая книженция корешком «порнокнига» наружу, которая методично пополняется страницами порнодней — этакая копилочка особо запомнившихся марафонов.       Как-то он поделился этим секретиком с Арсом:       — Дитё, — поржал тот, но копилочку пополнял с завидным постоянством.       И сегодняшний день не должен был стать исключением, но что-то пошло не так — утро чисто-непорочное, поцелуи целомудренные, тело неприступное.       Антону бы подрочить с утра, зная, что разрядки так и не последует — ни после душа, ни после завтрака, — и какого хрена он так легко повёлся на вчерашнее Арсово «позже, чуть позже, малыш», конечно же, не дождавшись, но так и не передёрнув, а утром ещё и дав обещание, опять же, не устоя́в перед ласковым шепотко́м, обязательно дотерпеть до вечера, — чёрт бы побрал Арса с этими его уловками.

•••

      — Привет, — нагнувшись, выдыхает в Антонов затылок Арс, ладонями обнимая за плечи. — Испугал?       — Арс? — Антон, вытаскивая наушники, разворачивается в кресле, косясь на неприкрытую дверь. Тянет руки, обхватывая Арса за бёдра, и притягивает ближе к себе, ставя между своих колен. — Ты как здесь, случилось что?       — Соскучился, Антох, — Арс цепляет холодными пальцами Антонов подбородок, заставляя приподнять голову вверх, смотрит в тёплые глаза. — Очень.       — И я, — обнимает за спину, стараясь ближе прижать к себе, — точно всё в порядке, Арс?       — Точно, — одной рукой перебирает короткие волосы на затылке, пальцами второй оглаживая щёку. — Не волнуйся, Тох, я на минутку, мимо проезжал, у меня встреча недалеко…       И через секунду отрывается, практически вырываясь из сковывающих его рук и направляется к двери:       — Пойду я.       Антон только и успевает, что встать с кресла, но Арс, сделав пару шагов к выходу, резко разворачивается и сталкивается с ним, перехватывая его руку и переплетая пальцы в замок. Прижимается всем телом, утыкается холодным носом куда-то в ухо и замирает, касаясь своей щекой Антоновой.       — Арс? — Антон аккуратно приобнимает за талию, — Арсень, ты чего, хороший мой?       Зарождающейся нежностью кроет от такого Арса и непонимающему пока ещё ничего Антону хочется укутать его тёплым пледом, обнять, посадить на колени как маленького ребёнка и укачивать, шепча на ушко, какой он хороший, умный, добрый, нежный мальчик, его любимый, единственный, неповторимый, его сладкий, но произносит как попугай, как заевшая пластинка:       — Хороший мой, ты чего?       Иногда, конечно, Антон тупит жутко, сразу прорывается наружу застарелый гопник, поганой метлой которого не выгонишь и на хуй не пошлёшь, он с ним сросся корнями, переплетясь крепко-накрепко.       Только Арс на заре их отношений своим тонким чутьём разглядел в том тощем пареньке, с годами вполне окрепшим в крупного, уверенного мужчину, душу нежную, довольно трепетную и ранимую, и вытаскивал постепенно её из глубин напускного безразличия и хамства.       В их отношениях изначально, на правах старшего и опытного, Арс отвечал за нежности, длительные прелюдии, восхищаясь открыто и внешностью Антона, и его достижениями, постельными так в особенности. Антон поначалу таких откровений стеснялся, краснел ушами, перебороть себя внутреннюю скованность заставлял силой.       Легче ему было исполнять роль мачо, этакого жаркого ёбаря, никто, кстати, и не жаловался, но нахуй-захуй-перезахуй получалось на изи-пизи, а как что-то томное на ушко прошептать, от сердца, так в ступор впадал, сло́ва промямлить не мог, стоял, будто язык в жопу засунул.       Сам такому был не рад, изле́чивался от гопности воронежской медленно, во всём благодаря Арсу, перенимая как хороший ученик от него уникальную способность растворяться в человеке, окутывать ласковыми словами, говорить о своих чувствах, особенно в моменте.       — Арс… — тихо, боясь спугнуть, — Арсень… — в голове зашумело и сердце от неясности происходящего начало́ заходиться гулкими ударами.       Антон обнимает Арса широкими ладонями, пытаясь вжать его в себя, защитить и успокоить:       — Всё хорошо, я с тобой.       Подрагивая всем телом, Арсений приподнимается чуть на носочки, вжимается плечами внутрь и ещё сильнее в Антонову грудь, слепым котёнком тычется в шею, щёку:       — Антон… — произносит чуть слышно, — ты так нужен мне…       Выяснять, что же случилось за те несколько часов, что они не виделись и чем так Арса накрыло не по-детски, сейчас бессмысленно, да и не в том месте, вокруг снуют люди, а Арс, всегда доне́льзя осторожный, даже не прикрыл дверь.       Антону нужно увезти его домой, отгородить от внешнего мира, обнять и расслабить, вернуть к жизни его Арса, Арсения — главного человека его жизни, в общем.

•••

      Антон не из пугливых, но вид пришибленного Арса по пути домой в машине, не отпускающего Антонову руку ни на секунду, заставляет поволноваться не на шутку.       Арс на Антона не смотрит, практически впившись ногтями ему в руку, сидит тихо, напряжённо выпрямив спину, в ожидании то ли наказания — будто уже согласный на расплату за несовершенное преступление, то ли оправдания — за уже совершенное, случайное и непоправимое.       — Арсень, пойдём домой, да? — Антон водит подушечкой большого пальца по держащим его в тисках рукам.       Арс кивает, безмолвно соглашаясь, отпускает руку и выходит тенью из машины.       Антон, как взрослый дяденька, ведёт нашкодившего соседского мальчишку во власть разъярённых родителей; открывает, придерживая, подъездную дверь, пропускает вперёд своего несчастного ребёнка; молча ждёт лифт, не выпуская руку отдавшегося на растерзание мальца, чувствуя всю боль и страх юного тела.       Сто́я у квартиры, нервно пытаясь достать ключи и открыть дверь, Антон то ли видит краем глаза непривычное изменение рядом, слышит ли, то ли чувствует непонятные вибрации, но взглянув в родные и полные слёз глаза, одномоментно одной рукой распахивает дверь, второй резко прижимает всего Арса к себе и заталкивает их обоих в квартиру.       И уже внутри, припав спиной к спасительной двери, на полусогнутых ногах, двумя руками поддерживает почти на весу́, впечатывает в свою грудную клетку ослабевшее в миг Арсово тело, заглушая тем самым начавшуюся со слезами и громкими всхлипами его истерику.       — Поплачь, родной, поплачь, — Антон и не пытается остановить всхлипы, гладит Арсову макушку, целует невпопад, куда придётся, — милый мой, родной, — хватку ослабляет, прижимая к себе так и не найдящего другой опоры, кроме Антоновых рук, Арсово тело.

•••

      Через океаны пролитых слёз и невнятное бормотание, не стесняющихся соплей и слюней, размазанных по своему лицу и Антоновой одежде, практически лёжа на полу в прихожей и утыкаясь то ли в живот, то ли в пах сидящему на пятой точке Антону, в итоге уложив половину себя на всю длину его ног, Арс притихает, выплакав, выговорив, выплеснув, кажется, всю накопившуюся годами боль и неудовлетворённость — собой, неисполнившимися ожиданиями, претензиями и оправданиями.       Без сил, опустошённый, ещё не заново родившийся, но сбросивший с себя тяжёлый груз неопределенности, непонятности и неудовлетворённости, закрывает глаза, проваливаясь на длинные секунды и минуты в ощущение невесомости от происходящего, от этого мира, от людей, от себя.       У Антона будто перемыкает что-то в голове, открывается какое-то неведомое ранее знание — это его Арс и он такой же как и все: ранимый, желающий утешения, внимания, искреннего участия.       — Арс, любимый мой, я так редко тебе говорю о своих чувствах, прости меня, пожалуйста за это, я исправлюсь, постараюсь, я люблю тебя, ты самый лучший мой, самый родной, самый близкий мне человек, ты мой пример, моя опора, — шепчет, руками оглаживая арсеньевские плечи, — ты мой сильный, уверенный, самый умный, мой желанный, мой…       — Антон… — оживает Арс, приподнимается и пересаживается ближе к Антону напротив глаз, почти сталкиваясь носами, сплетая две пары длинных ног в причудливую конструкцию:       — Антон… — смотрит воспалёнными красными глазами, — я так люблю тебя, — проговаривает почти в губы.       Руки одновременно тянутся друг к другу, ладонями обнимая родные лица, губы прижимаются к щекам, тычась попеременно в скулы, глаза, виски́:       — Антон…       — Арс…       Нутро Антоново затапливает, переполняет до краёв от теплоты и мягкости, от чувства тихой грусти, перемежаясь с радостью, находясь с ним, с его родным и любимым, самым лучшим его человеком.       — Я люблю тебя, сильно-сильно, — как детсадовец повторяет вновь и вновь Антон, — сильно-сильно.       Обхватывает ладонями лицо Арса, прижимается губами к его губам и целует мягко, трепетно, проходясь по кругу: верхняя губа мелкими поцелуями — уголок губ — нижняя губа в два долгих посасывающих затяжны́х — уголок губ.       Сцеловывает со щёк и скул солёные дорожки от высохших слёз, касается прикрытых век, подрагивающих ресниц, шепчет мягкими поцелуями в ямочки на щеках:       — Красивый мой, любимый…       Лицо Арса расслаблено и разнежено от ласковых прикосновений, бывшее напряжение ушло, растворилось от любимых рук. Он тянется к Антону, ластится, отзывается на поцелуи, трётся носом о щёки, скулы.       Антон отвечает торопливо, влажно обнимая весь Арсов рот, сминает, раздвигает языком податливые губы, ловит Арсов язык, мокрый и сладкий, посасывает томно, долго и отрывается, заглатывая громко воздух, заглядывает Арсу в глаза — они припухшие, шальные, радужки уже не видно:       — Иди ко мне, — приподнимает того, усаживая себе на бёдра.       Обнимает всем телом и лихорадочно шарит руками под футболкой, оглаживает резко и быстро, придвигает к себе всё ближе и ближе, заставляя Арса привстать на коленях, обхватывает ягодицы:       — Арссссс, — выдыхает свистящим звуком куда-то ему в живот.       Тишина квартиры разбавляется томными вздохами, шебуршением рук, одежды.       Арс упирается в пол коленями, своими локтями давя́ Антону на плечи и практически нависнув над ним, жмётся пахом ему в грудную клетку, елозит и толкается, постанывает уже протяжно от накатывающего возбуждения.       — Люблю тебя, — нагибается вниз и целует Антона жадно и мокро, покусывая щёку, засовывает язык и вылизывает глубоко, уже мычит, одновременно толкаясь членом через ткань, он распирает джинсы, трётся и ноет от возбуждения, — Антон!       Стреляющие импульсы пробираются выше, испа́рина со лба растекается мокрыми каплями и взмокшие волосы косыми прядями лезут в глаза:       — Антооон! — уже громче, возгласом.       Тело окутывается жа́ром, он одним взмахом стягивает с себя взмокшую футболку, прижимаясь голой грудью к Антону и стонет в голос.       Антон обхватывает его за бёдра и подталкивает за задницу вверх, ставя на ноги. Приподнимается сам, тут же падая на колени рядом и прижимается ртом к паху, горячим дыханием через одежду лаская готовый вырваться наружу возбуждённый орган.       Изнывая от накатывающих импульсов, Арс поскуливает и выстанывает короткие звуки, зарывается пальцами во взмокшие волосы, руками притягивает голову Антона к себе и, упирая в твёрдый член, качает бёдрами вперёд, вперёд:       — Быстрее… давай…       Целуя того в живот, в пупок, Антон сбивающимися пальцами растёгивает ремень и спускает с Арса джинсы вместе с бельём. Одной рукой сжимает ягодицу, подталкивая к себе, второй обхватывает уже стоящий колом мощный член Арса.       Лижет широким языком снизу вверх по стволу, обволакивает нежными губами пульсирующую головку, лаская, втягивает губами в себя, гладко кружит языком по уздечке и толкается в уретру, облизывает, всасывает в себя член почти до основания, берёт глубоко, в горло и прижимая к нёбу, замирает.       Резко выталкивает, отстраняясь, чуть закашлявшись, взглядом вверх ловит приоткрытый Арсов рот, полуприкрытые веки и горящие щёки, возвращается, повторяя всё по кругу, доводя Арса до мелкой дрожи.       — Ант… не останавливайся… — рвано вырывается из Арса.       Антон сглатывает слюни, вытаскивает язык и бьёт по нему членом, лижет смачно и мокро, обводит языком выступающие ве́нки, рисует узорами, проталкивает горячий член внутрь за щёку, упирает и насаживается резко, убыстряя темп.       — Даа, дааа… — руки Арса Антонов затылок держат крепко, втрахивая член в большой влажный рот. Антоново лицо мокрое, в смеси размазанных по нему слёз и слюней.       Антон носом рвано и громко вдыхает воздух, пропуская член глубоко в горло, сжимает его, чувствуя приближающуюся Арсову разрядку.       Дыхание у Арса сбившееся, по бёдрам проходятся мелкие судороги, поясницу тянет, ноги вот-вот не выдержат напряжения и он кончает громко с протяжным стоном, обильно изливаясь Антону в рот, до последней капли.       Покачиваясь, вытаскивает член и опускается на колени, притягивает Антона к себе и, слизывая с его лица размазанные слёзы, целует глубоко, благодарно, гуляет внутри языком по зубам, щекам, собирая остатки своей спермы, руками спускаясь уже ниже, внутрь Антоновых штанов.       Антону же хватает нескольких смазанных прикосновений Арсовой ладони, чтобы выгнуться, взрогнув всем телом, выдохнуть скулящим сиплым звуком, перепачкав руку и трусы, заляпав пах собственным семенем.       Они стоят на коленях на полу прихожей, плечами уткнувшись друг в друга, тяжело дыша́, вымотанные и отдавшие этому начинающемуся дню уйму сил и энергии.       За́пах удовлетворения и потных тел окутывает помещение, щекочет нос и проникает вглубь растекающимся удовольствием.       — В душ?       — Ага.       Намыливая друг друга, скользя ладонями по знакомым до каждого сантиметра тела́м, молчаливо сходятся во мнении, что лучшего средства для расслабления, чем слёзы, сладкий отсос и горячий душ, человечество ещё не придумало.

•••

      Лучи молодого рассветного солнца, тонко проскальзывая сквозь неплотные шторы, мягким светом проникают в комнату, плавно обходя препятствия на пути, ласковыми объятиями опутывают распластанные на кровати тела и теряются в спутанных простынями переплетённых ногах.       Арс жмурится и крутит головой по подушке, пытаясь увернуться от наглого, случайно пробившегося солнечного лучика, сонно открывает глаза, прищуриваясь:       — Давно проснулся?       — Неа, — Антон зевает протяжно и потягивается широкими ластами, — курить хочу, пиздец.       Натягивая трусы, выныривает на балкон. В две затяжки лёгкие получают заветную дозу:       — Ля-по-та, — внутри уже хорошо, глаза ловят привычные виды, мозг ещё не врубается после недосна, но уже наседает отработанными эмоциями, возвращая в жизнь реальную, со своими заёбами и проблемами.

•••

      — Не пропадай надолго, — Антон целует в губы Арса, сидя в машине возле Ленинградского. Тот опять решил съебаться в свой Питер:       — Много встреч накопилось, ты же знаешь.       Пиздит сам себе и не моргает, думает Антон, но в душу не лезет.       Грязными когтями кто-то карябает внутри, что он опять ошибся с выводами, что Арсово альтер-эго, похоже, тоже научилось двоиться и кто теперь перед Антоном — настоящий Арс или его психически неуравновешенные сокамерники, одному богу известно.       Чувство, что его наебали в очередной раз так и не покидает спустя несколько дней Арсова молчания — пустые переписки и созвоны не в счёт — о главном-то они так и не поговорили.       Арс опять сбежал, опять ничего не объяснил, опять эти его грёбанные качели. Всё по накатанному сценарию с постоянной кнопкой «пауза».       То, что произойдет дальше, Антон с закрытыми глазами готов написать на листке в мелкую клетку, не сползя ни на строчку — этот хрен вернётся свежим, отдохнувшим и будет весело щебетать первое время, Антон будет смотреть на него восхищённым влюблённым взглядом, будут трахаться как не в себя, Арс будет игривым, этаким взрослым папочкой, задавая ход всем отношениям, а Антон бессловесно подчиняться.       Постепенно, Антон даже может посчитать точное количество дней, недель или лунных фаз, Арс будет сникать, взгляд тухнуть, вызывая в Антоне не то чувство щенячьей нежности, не то непонятной жалости. Они как будто поменяются местами, ролями — Антоново крепкое плечо в очередной раз поддержит Арсово хрупкое и не только ментальное, тело.       Закончится всё нежным сексом с нашёптываниями про вечную любовь, единственный смысл жизни и прочую романтичную лабудень, а потом этот хрен, любимый, родной и единственный, поставит всё на паузу, на временный стоп, смотавшись в свою холостяцкую берлогу с очередными отговорками про работу, обязательства, встречи с детьми — знает гад, что против этого Антон не попрёт, и всё опять глухо замнётся до очередного жизненного витка.       — Вот тебя плющит, — Дима даёт советы редко, только когда видит подкрадывающуюся на цыпочках к Антону депрессию. — Поговори с ним, это ненормально.       Антон бы поговорил, только о чём? Они оба с Арсом признавались друг другу в столь личном и сокровенном, настолько уверены во взаимных чувствах друг к другу, что будь они гетеро, всё закончилось бы свадебными клятвами, совместным житиём-бытиём и обещаниями умереть в один день.       И в этом-то главная проблема, считает Антон. Точнее, в невозможности её осуществить.       Да никто бы из них и не согласился — первопроходцами они быть не хотят, привыкли скрываться и прятаться за тайнами, подстёгивая себя запретным плодом.       Но шаткое настоящее свербит иногда внутри и не даёт чувства уверенности, постоянства, а Антону, на минуточку, уже не шестнадцать, кризис среднего возраста не за горами, подскачет и оглянуться не успеет.       И не так, чтобы Антона что-то не устраивало — Арс его, Антонов, он это знает. Арс Антонов до кончиков пальцев, до любимой макушки, до каждого вдоха-выдоха. Знает, что все чувства взаимны, что он очень счастлив и ни на какое другое лучшее своё имеющееся не променяет, но… чего-то хочется… чего-то большего, что ли.       Хуйня какая-то происходит.       Что-то нужно делать. А что? Выкарабкиваться из этого болота. А как? Идти дальше. А по какому пути?       Посоветоваться бы с Арсом, он умный, понимающий, помогающий. Арс свой, родной и любимый.       — Да. Нужно к Арсу, — Антон отзванивается по рабочим делам и берёт билет на ближайший поезд.

•••

      Брелок царапает руку и Антон нервно вертит ключами, ноги застыли от шага в нерешительности — то ли зайти, зачем, собственно и ехал, то ли бежать без оглядки назад. Те проблемы теперь и вовсе не кажутся такими глобальными, куда страшнее сейчас стоять здесь, переминаясь с ноги на ногу от неизвестности, от ответной реакции Арса на его, Антона, нежданное появление.       Антон за все проведённые вместе годы сваливался Арсу как снег на голову только в тот, сладкий конфетно-букетный период, когда начинал скучать по Арсу тут же, через секунду, проводив его на поезд и уже через минуту, купив билет на следующий рейс, мчался следом.       Бывало, что Арс, прибыв в Питер, по пути куда-то заскочив, кого-то встретив, что-то доделав, добирался до квартиры позже и подойдя к дому, натыкался на приглушённый свет в своём окне.       Первый раз заметив ожившее окно, зависая до этого у Антона целую неделю, надумал, что в его квартире бушуют пожары, случился потоп, бомбёжки и всякую другую ересь.       Тогда, взбежав лихо по лестнице и открыв дверь, увидев знакомый силуэт Антона, подорвавшегося из кухни к нему на встречу, Арс ринулся в ответ с искренними объятиями, дорвавшимися поцелуями и радостными вскриками.       Затем они продолжили радоваться устроенному Антоном сюрпризу в гостиной, в спальне, в ванной, долго и страстно, смотря друг на друга влюблёнными глазами, не пряча улыбок, постоянно касаясь, удостоверяясь ежесекундно, что всё — не выдумка, всё — реально.       Но это было тогда, сейчас же реакцию Арса на неожиданное его, Антона, появление, предсказать сложно. Антон так давно не приезжал к нему без его ведома, просто не складывалось. Да что уж, Антон собачкой повизгивал, напи́сывая и названивая Арсу о предстоящем своём прибытии, а потом радостно, хвостиком виляя, ждал его или у вокзала, или громкими прыжками по лестнице врывался в квартиру. Ну такая у него реакция на Арса, дурака влюблённого.       Арс, на удивление, очень даже рад незваному гостю на пороге:       — Ммммм, соскучился, жуть как, — царапая нос о щетинистый Антонов подбородок, мурлычет Арс, — отдохни с дороги, я вернусь часа через два-три, важная встреча, уже ждут.       Антон ходит по квартире, в каждой мелочи угадывая Арсово настроение: счастливый цветок обнимает комфортное кресло, забытая история замерла в рамке на стене, барные стулья кричат одиночеством.       Вытягивает из шкафа первую попавшуюся футболку, игнорируя в очередной раз её принадлежность, переодевается и бухается на кровать.       Полшкафа для Антоновых вещей было выделено много лет назад, правда порядок, чистота и их опрятность полностью лежали на Арсе. И то только потому, что Антон раскабанел и все Арсовы футболки растягивал до безобразия, а тот демонстративно, кивнув на стопку вещей, сказал брать только оттуда. Антон срать хотел на это, и, продолжая таскать Арсовы вещи, искренне не понимал направленного в свою сторону недовольства.       Антон уважает неприкосновенность, видит эти выстроенные гранитные стены по периметру Арсовой жизни. И хотя Антон давно уже хаотично движется внутри этого периметра, но ссыкотно как-то ему врываться в неизвестную жизнь родного человека.       Арс, вернувшись ближе к полуночи достаточно пьяненьким, заплетающимся языком объяснял Антону, что «я не хотел, но эти изверги накачали меня на голодный желудок», пытался пошло шутить на скользкие темы и приставать к Антону, но вырубился не то, чтобы не дойдя до самого интересного, а даже не раздевшись.       Антон переложив, раздев и укрыв сопящее тело, полночи курил на балконе, закутавшись в плед, уговаривая себя не злиться и не придушить сонное тело подушкой, но к утру всё же сдвинул того на край кровати и завалившись рядом, провалился в сон.

•••

      — Щеко́тно, придурок! — книга Антона пополнилась ещё несколькими страницами порнодней.       — Ещё по одному заходу и в душ, — целуя того в задницу, вносит свой вклад в копилочку Арс.       Дни проходят без перерыва на день и ночь, Арс усердно отрабатывает все свои долги, оттачивая совсем не актёрское мастерство с Антоновым телом, Антон же так и не включил свой мозг, отъехавший в то позднее утро, проснувшись от уже пыхтевшего над ним Арса.       Кто кого, сколько и куда — всё перемешалось в круговороте секс-душ-еда-сон.       Антон счастлив, Арс счастлив, жизнь — охуительная штука.

•••

      Закидывая в рюкзак вещи, свои и, наверняка, прихватив парочку Арсовых, Антон проверяет документы и хлопает по карманам, пытаясь понять, всё ли он взял.       Игнорирует дела текущие — рабочие чаты зовут в пучину дел и ответственности, а незапланированные выходные обещают отомстить недосыпом всю следующую неделю.       — Антон, мне нужно тебе кое-что сказать, — осипшим голосом заявляет Арс и садится за стол, кивком приглашая того присесть. — Сейчас.       — Так и мне, — с усмешкой, ещё не встретившись с почти чёрным взглядом Арса, тянет нараспев Антон, — собственно, за этим к тебе и ехал.       Он, после нескольких дней полного траха, не может сосредоточиться и даже вспомнить, зачем же всё-таки приезжал — ему так хорошо, мозг в отключке, тело уставшее и залюбленное, наболевший вопрос вроде как заклеен пластырем и не нарыва́ет.       — Мне серьёзное тебе сказать нужно, — уточняет Арс.       — Может позже? — но садится напротив, — поезд скоро, пора выдвигаться.       — Именно поэтому и нужно сейчас, — руки скрещены в замок перед собой. — Выслушай меня, Антон.       Антону что-то говорит чужой Арс на чужом языке. Чужие буквы складываются в чужие слова. Что-то непонятное. Что-то про чужое решение. Что-то про расставание. Чужие глаза. Чужие губы. Чужой Арс, совсем чужой.       — Стоп, стоп, стоп, не понял ничего, — Антон и в самом деле ничего не понимает, — ты о чём вообще?       — Антон, ты слушал меня? Я принял решение — мы расстаёмся.       — Кто это мы? — включается Антон.       — Антон! — Арс встаёт из-за стола, руки в замок, — не тупи́!       — Я не понял, ты хочешь расстаться? — сам не верит в произнесённый бред.       — Да, это наша с тобой последняя встреча вне рабочих отношений.       — Ты дебил? — начинает закипать.       — Я всё сказал, точка, — и Арс действительно нажимает на стоп.       Антон встаёт, обходит стол и приближается к Арсу близко-близко:       — Ты, блять! — тычет побелевшими костяшками в Арсову грудь, — на хуй сгинь отсюда и верни мне Арса, моего Арса, слышь, зараза!       — Антон, не смешно! — телом подаётся назад, уворачиваясь от острых пальцев.       — А я не шучу, Арс, — закипает ещё больше. — Ты чё творишь?! Какое решение ты принял?! Ты совсем охуел?       — Антон, — Арс спокоен, совершенно спокоен, — езжай, иначе опоздаешь на поезд, у тебя будет время всё осмыслить.       — Я что-то сделал не так? Я обидел тебя, Арс? — мозг меняет тактику, агрессия сменяется на спокойный вопросительно-понятливый тон. — Почему? — тянется, пытается взять Арса за руку.       — Антон, — выдыхает, отходя в сторону, — такси ждёт, поезжай.       — Антон, Антон, Антон, заладил. Ты сам понимаешь, что несёшь?       В ответ ни кивка, ни слова. Смотрит безучастным взглядом, давая понять, что всё, разговор окончен, продолжения не последует.       — Мы ещё поговорим об этом, Арс, — обращается к застывшей фигуре, — позже.       Антон даже немного удивлён своей реакции, ему бы кричать, топать ногами и требовать объяснений, но запа́с эндорфинчиков и дофаминчиков, пополнившийся за последние дни, проведённые с Арсом, спасает его психику от разрушительных действий.       Из глубины оставшийся самоконтроль криком кричит, что нужно решить всё сейчас и не отступать, что потом выцепить Арса не получится, на работе они точно не будут это обсуждать, а в квартиру к Антону того теперь не затащи́ть, но Антон к своему стыду не верит что ли, Арсу.       Последняя надежда шепчет в ухо, что это просто очередной срыв, альтер-эго Арса придумало новую игру, новые правила и всё происходящее не может быть явью, это очередная блажь воспалённой Арсовой фантазии.       Решив всё же взять паузу в этом вопросе, а Антон уверен, что это именно пауза, а не стоп, задаёт последний вопрос, пытаясь что-то да понять:       — Если бы я не приехал, ты расстался бы со мной по телефону? — издевательски, с сарказмом. — Или мысль о расставании к тебе пришла здесь, сегодня, сейчас?       Ответа нет.       — Понятно, — резюмирует Антон.       Понятно, что ничего не понятно.

•••

      — Больше эмоций, Антон, — Стас заколебался объяснять прописные истины, требуя большей вовлечённости в гостя.       Антон солирует на разный лад в каждом придуманном специально для него проекте, играет роли, излучает харизму. Он иногда путает, какого себя необходимо транслировать на очередных съёмках — серьезного рассудительного, балагура-матершинника, или же быть самим собой.       — Стас, услышал тебя, — сегодня Антону не хочется спорить и он опять, потерявшись, играет чужую роль.       Репетиции, съёмки, концерты, гастроли — всё согласно графиков и планов, жизнь продолжается, никто не умер.       Арс продолжает отыгрывать первоклассного актёра. Антон не ищет встреч с ним вне работы, не выясняет причин его однобокого решения.       Тогда, за несколько часов в поезде внутренний взрослый Антон, пытаясь ответить на вопрос растерянного и убитого Антона: «Как жить дальше?», дал единственно верный и правильный ответ: «Жить дальше». Поэтому, приехав домой, он собрал в коробки все вещи, напоминающие хоть издали о совместном прошлом и похоронил их в отдельном шкафу.       Спустя день, не выдержав, распаковал одну коробку, спустя неделю другую, а спустя месяц, кляня́ себя на чём свет стоит, вывез всё к ебеням на свалку, дабы не искушаться.       Облегчения не почувствовал, хотелось вернуться, лечь на эти содержащие его память коробки и жалеть себя, жалеть, жалеть.       Но остатки здравого смысла выплыли в ночи на поверхность и к утру Антон расхерачил всю квартиру, чтобы не отвертеться от ремонта. Съехал в то же утро на съёмную и уже через месяц вернулся в обновлённое жилище, где ничего не напоминало о прошлой жизни, с новыми кру́жками, ложками и чашками, почему-то неудобной большой кроватью и огромной ванной вместо душевой кабинки.       И лишь книга, что-то там про любовь, Антон ещё не определился с названием, прочно заняла своё место на по́лке его памяти, притулясь к той, предыдущей, давно не пополнявшейся новыми страницами.       Эта же, новая, стояла корешком внутрь, прочь от собственных глаз, с завидным постоянством наполняясь страницами-воспоминаниями. Это единственное из прошлого, за что он цеплялся и не мог отпустить.       Перечитывал её каждый вечер, прятался от себя за этим занятием, ругал и ненавидел, бил мысленно по губам и рукам, но каждый раз давал слабину́, утром оправдываясь и защищаясь перед самим собой.       Тревогу первым, как ни странно, забил Серёжа, будучи в курсе разрыва двух героев-любовничков. Вы́пытать у Арса о причинах расставания он и не пытался, тот при желании с другом поделился бы, но Арс, в ауре витавшего вокруг него обожания от признания в кино и театре, утонул в плотном графике репетиций и спектаклей, съёмок, премьер.       Лишь раз, задав вопрос о текущем положении дел на любовном фронте, Серёжа получил вполне исчерпывающий ответ:       — Ты о чём, Серёг, места в сердце нет, — Арс даже и не пытался скрыть печаль в голосе, — занято.       — Тогда от чего ж… не с ним сейчас?       — Жизнь ему продолжать калечить? — с недоумением, — лучше раньше. Переболеет к сорока́, семью заведёт, детей нарожает.       — Да, Арс, ебанутости тебе не занимать, — Сергей разочарован, — придурки оба.

•••

      Антон встретился с Макаром, просидели до утра, нажрались вусмерть.       Антон слетал в Воронеж, уплетал борщи и пирожки, обещал приезжать почаще, ма и ба счастливы.       Антон прилежный мальчик, не пере́чил Стасу, согласился на ублюдскую идею нового шоу, Стас доволен.       Антон жарил шашлыки на даче у Поза, играл с детьми, отлично провели время.       Антон накупил подарков, подарил сестре, она приятно удивлена.       Антон не стебал Серёжу, похвалил пять раз за съёмку, заступился два раза, Серёжа в непонятках.       Антон позвонил отцу и напросился в гости. Отец в недоумении.       Антон чистит карму и закрывает гештальты.       Последние концерты отыграны и выпуски записаны на месяцы вперёд, гастроли закончены, впереди перерыв на пару месяцев, жара и законный отпуск, осталось завершить пару важных дел.       — Стас, у меня вылет вечером, никаких остаться! — Антон сграбастывает свои вещи, отодвигая того в сторону, — я тебя предупреждал заранее, — выходит из кабинета.       — Накладки произошли, Антон, — Стас семени́т за ним, надеясь на понимание, — сейчас все в сборе, запишемся быстро, перенеси вылет, прошу.       — Не, не уговорил, — Антон непреклонен, — ты был в курсе, согласился, — идёт по лабиринту кабинетов, по пути кого-то хлопая по плечу, кому-то что-то отвечая, — правда, Стас, не начинай, — оборачивается, постукивая руками крест-на́крест и не останавливаясь, направляется к выходу.       — Бля, ну Шаст, будь человеком, — Матвиенко оказывается рядом, — из-за тебя всё срывается, — он совсем не в восторге от отмены из-за каких-то неотложных Шастовых дел съёмок, хоть и незапланированных, но так удачно складывающихся.       — Неа, всё! Всем пока! — показывая adios, Антон выходит и направляется к парковке.       — Вот козлина! — Матвиенко зол.       Стас чиркает что-то в блокноте, перезванивает, обсуждает и состыковывает, решает дела насущные.       — Пацаны, простите, — Арс запыхавшийся, торопился, — таксист урод попался, тащился как черепаха.       — Проебали съёмки, разворачивай копыта, — пыхтит Матвиенко, — из-за гондона этого.       — Что? — Арс сорвался с репетиции, — какой гондон, кого мочи́ть?       — Серый, кончай, а? — Диман, как всегда, само спокойствие. — Не мог он.       — Ты, блять, вечно своего дружка защищаешь, — говно из Серёжи так и лезет, — чё ты его на хер не остановил?       Арс, понимая, что речь об Антоне:       — Уехал? Куда?       — Да к отцу, билеты уже взял, кто ж знал, что у Стаса съёмки нарисуются, — объясняет Дима.       У Арса едет крыша. Поднимается давление. Шумит в голове и рябит в глазах.       — Как к отцу? — не верит. — К какому отцу? Шаст улетел к отцу?! — повышает голос. — К своему отцу?       Поз с Серёжей смотрят на оторопевшего Арса, переглядываются между собой:       — Ты чего, Арс?       Арсений резко подскакивает, вещи летят на пол, неуклюже собирает их. — Серёг, ты на машине? — глаза на Матвиенко. — Он домой поехал? Во-сколько рейс? — глазами в Поза.       Едут быстро, Арс на взводе, ёрзает, весь как на шарнирах, торо́пит Серого постоянно.       — Шаст, ебучий, трубку возьми! — Серёжа на громкой, Арс слышит сбрасывающиеся звонки.       — Объяснишь, что случилось? — Матвиенко не теряет попыток прояснить, что так триггернуло Арса.       — Это… личное, — Арс как всегда без объяснений.       Матвиенко недоволен. Матвиенко в рот ебал эти разборки. Матвиенко не может не помочь другу.       — Серёж, подождёшь? — скорее утвердительно. Арс готов выпрыгнуть из паркующегося авто.       — Ой, пиздуй уже, — Матвиенко не злится, — задолбали.       Арс Антоновы ключи держит близко к сердцу, так и висят со своими на одной связке, как напоминание, как успокаивающий фактор, в периоды накатывающего волнения иногда перебирая их пальцами.       Антон же, поменяв всё в своей квартире, так и не смог решиться на замену входного замка, оставляя последнюю надежду, что когда-нибудь она не подведёт, упрятав это тайное желание под слоями запретов.       Поэтому звук поворота ключа, открывающейся двери, белого как стена Арса на входе, перепуганные взгляды — помнит смутно, как давно желаемое, но не ве́ря, что когда-то сбудется.       — Антон, я не знал, прости-прости, — частит Арс, подходя ближе, — я правда не знал, что тебе так плохо, я бы никогда так не поступил с тобой, прости меня, прости. — Подходит, берёт за руку и держит крепко, извиняющимся взглядом смотрит в глаза. — Я же думал, что лучше для тебя сделаю, отпустив. Я тону в тебе и мне плохо. У тебя вся жизнь впереди, тебе детей захочется скоро, семью. А я? Что я тебе дать смогу? Всю жизнь прятаться? — тараторит на одном дыхании. — Я неправильный, я старше, я знал, что не должен был тебя во всё это втягивать, но я не мог по-другому, понимаешь? Я влюбился и сейчас тебя люблю, никогда не переставал. Антон, прошу, Антон, не делай этого…       Антон в оцепенении, рта раскрыть не может, глазами своими хлопает:       — Арс, Арс, — не веря в происходящее, — Арс… Я бы не сделал этого… Ты чего… — сжимает его руку крепко, — никогда бы не сделал…       ... Конечно, они оба помнят тот шуточный разговор, он засел в памяти у обоих. Они тогда лежали, обнимались и болтали обо всём, о детских воспоминаниях, радостях и разочарованиях. Арс, накручивая Антоновы кудряшки на пальцы, рассказывал о своём отце, об их сложных взаимоотношениях в Арсовой юности, о наступившем после взаимном уважении.       Антон тогда почти с завистью сказал, что его отец для него примером никогда не был и не станет, учитывая его поступки и действия, и хоть с годами общение и вошло в русло спокойной реки — они перезваниваются, обмениваются общими фразами, но вечерним домашним посиделкам не быва́ть.       Арс, предположив, что с возрастом Антон сможет простить его окончательно, будет ездить к тому в гости, будут общаться как близкие люди, услышал вполне серьезный ответ:       — Я решусь встретиться с ним, Арс, только в одном случае — чтобы попросить прощение. За то, что злился, обижался, не общался, и то только тогда, когда решу сигануть на тот свет, потому что на этом меня уже ничего удержать не сможет, — глядя тому в глаза, произнёс Антон.       Арс ещё тогда, притянув его голову и поцеловав в висок, прошептал:       — Только попробуй, достану с того света и вытрахаю всю душу, — и добавил тихо, — никогда даже думать об этом не смей. Никогда, понял?       Антон согласился только в обмен на минет, громко ржа над своей смелостью, чуть позже сцеловывая остатки своей же спермы с припухших Арсовых губ.

•••

      — Расскажешь? — Арс, лёжа на плече Антона, шепчет ему куда-то в шею, рисуя пальцами по скулам, вниз, переходя на ключицы, — как всё прошло?       Антон вернулся и Арс не отпускает его ни на минуту, пытаясь удержать взглядом, подушечками пальцев, теплом кожи к коже.       — В целом, не такой уж он и засранец, — Антон, как всегда, юморит. — Знаешь, я ведь и решил поехать к нему, потому что взгляды свои пересмотрел, на ситуацию в целом, на развод их. Это же не моя история, я ребёнком практически был, восприятие искажённое было, за маму заступался, на его сторону не мог встать. С годами всё по-другому ви́дится. Я ведь сейчас ненамного моложе, чем он тогда был и как бы я поступил в похожих обстоятельствах, неизвестно.       Арс только липнет ближе, прижимается губами к Антоновой груди, замирает от заполняющей сердечко нежности.       — Ну и ситуация наша с тобой, — Антон обнимает Арса за плечо, — как будто взрослее меня сделала что ли, серьёзнее, — вдыхает глубоко, зарываясь носом в Арсову макушку.       — Ты сможешь меня простить? — Арс, приподнимаясь, смотрит в глаза Антону, — когда-нибудь?       — Ши́зик ты мой, — целует того в нос, — любимый.       Тогда, после неожиданного, но такого долгожданного Арсова появления, они проговорили, признаваясь друг другу в никуда не ушедших чувствах, чуть не опоздав на рейс Антона, и Серёжа, ракетой везя этих горе-любовников в аэропорт, а потом и Арса, обратно в Антонову квартиру — Арс решил ждать возвращения Антона у него — сначала песочил их на чём свет стоит, обещая вырвать гланды, закатать в асфальт и шипя прочие угрозы, если они и дальше будут вести себя как придурки, а Арса, на правах лучшего друга, пообещал придушить собственными руками, если тот будет трепать нервы Антону, не сомневаясь, что во всех их проблемах виновата слишком эксцентричная Арсова натура.       Арс, ожидая Антона, ходил призраком по квартире, ведя сам с собой сбивчивые монологи, растаптывая накатывающее чувство вины за взаимную привязанность друг в друге, за несравнимое ни с чем желание окунуться в пьянящее тело и испытать сладкую дрожь от медовых поцелуев, за излишнюю сентиментальность, за трепет от обволакивающего бархатного голоса, за любовь, в конце концов.       По возвращении Антона они мирились долго, пылко, в основном на языке соскучившихся друг по другу тел, испытывая робкое стеснение от неизведанной ранее новой близости, обменивались ласковыми словами-прикосновениями и засыпали в предрассветной пелене молодого дня утомлёнными, счастливыми, влюблёнными.       В тумане развеявшейся эйфории, разум Антона горланил ему одуматься и не нырять вновь в бездну глубоких глаз, но Антона было уже не остановить — он методично испи́сывал листки жизни, пополняя повёрнутую уже корешком наружу книгу, новыми и новыми страницами, теперь уже настоящими, не оставляя ни малейших пробелов между строк.       Арс, пытавшийся было, больше от испуга перед неизвестностью и страха разрушения зыбкого будущего, ещё раз вразумить Антона, пугая его перспективой повторения уже пройденного трудного пути и сам же, страшась его решения, был остановлен без шанса:       — Расскажу Серёже, — предупреждающе произнёс Антон, найдя теперь в том лучшего союзника и заступника от Арсовых закидонов.       — Ой, Арс, не еби мозги, до завтрашнего дня ещё дожить нужно, не рефлексируй понапрасну, — Серёжа приземляет Арса мгновенно, возвращая его на место, и Арс, продолжая взваливать на себя ещё бо́льший груз ответственности, умело врёт вся и всем, изворачивается, чтобы не спалиться, лавирует между городами и домами, защищая Антона и себя от нападок внешнего мира.

•••

      — Антон, играй по-честному, — Арс улыбается.       — Легко, — Антон предсказуемо проигрывает в очередном раунде, — Арс, объяснишь новые правила?       — Какие новые? Мы давно уже по ним играем, — придвигаясь ближе, пополняет новыми страницами их с Антоном книги.       The end