ну и дела.

лёжа на ледяной траве, руслан чувствовал, как внутри у него гниёт что-то на месте сердца. земля промерзла от утренней прохлады и травинки сопели под росой, оставаясь мурашками на щиколотках. летом в ачинске никогда не было развлечений. даже какой-нибудь седой и никому нахуй не нужный попсовый радио-певец не заглядывал в эту дыру. большинство людей даже не слышало об этом городе, а руслану представилась пиздетейшая возможность: родиться, отучиться в школе, впервые сломать руку, поцеловаться и разбить сердце тут — в далекой глуши красноярского края. ни то, чтобы это как-то удручало. на самом деле он давно смирился, что сгниет на здешнем кладбище как его прадед, дед и дохлый отец. дома пахло чайным грибом и старыми книжками бабушки по медицине. все энциклопедии и учебники советского времени свез домой отец, когда почуял, что страна разваливается на непонятные островки, где каждый крутится как хочет в силу своей совести. по крайней мере, книжки попали в руки руслану, и тот изучал их вдоль и поперёк на протяжении средней школы, пока ровесники ковырялись в пакетике с гашиком и врали друзьям с параллели про первый секс. тогда тушенцов и понял, что иногда нужно делать гадость, чтобы в будущем это принесло пользу, а не было выброшено на городскую свалку в помесь с газетами о развале ссср. если говорить о наркотиках — все проходило параллельно. руслана не интересовал ни его запах, ни вкус, ни «прикольные глюки». как-то, сидя за книгами, парень не спал двое суток, и тогда были реальные галлюцинации на периферийном. а у тех торчков разве что киста в бошке и не более. было мерзко за свое поколение, но позже рус понял, что так будет всегда и во все времена. в горле сушило. лёжа на траве в четыре утра, он думал о том, что спустя начало июня прошла лишь неделя, а успело уже порядком надоесть это солнце и зной. в сибири летом была жуткая жара, да так, что дышать рывками и глотать ледяную воду литрами прямо из чулыма. на белой футболке оставались мокрые следы, и грудь просвечивала, отчего соски под одеждой неприятно уперлись во влажную ткань. руслану хотелось чуть больше ветра, чуть меньше шума с соседнего шоссе и здоровенного тупого друга. он бы крутил веточку полыни и пытался узнать, сколько еще снов нужно промотать, чтобы жизнь поменяла свой ход. но сейчас это желание тупило в небо на другом конце их огромной страны. кашин курил очень дешёвые сигареты, нахально спизженные с гаража его друга. настолько дешёвые, что кислый табак смогом оставался на губах привкусом дерьма, но парню было похуй что курить. главное озноб уберет, в бошку даст, а там и думать можно нормально. на нем не было ни куртки, ни ветровки, пока дождь впитывался в жирные волосы. глаза прикрывали непослушные локоны, а холодные капли без всякого стеснения ползли по шее до копчика, отчего потряхивало слегка. в казани не было не то, что жарко. тепло было от силы пару дней, а после циклоном накрыло пол татарстана, но это даже к лучшему — даня ненавидел лето. его тонкая бледная кожа сгорала за пол часа, а волосы меняли по десять оттенков рыжего на неделе, пока за спиной дылды в адидасе свистели «рыжему-конопатому». в казани было красиво и хорошо жить, если убрать из списка стрелки, банды и зоновские понятия на пару с жаргоном как из сериалов девяностых. даня разбивал костяшки стабильно, как его рост начал доставать до кепок здешнего сброда и пояснять за свою внешность уже приходилось не смятыми словами внутри глотки, а ударами по печени, чтобы не успел одуматься. даня ни разу не выходил из драки без головной боли, но зашивать и гладить его было некому. да и нахуй не нужно. всегда справлялся сам по себе. по приходу в общагу и тухлого душа, кашин садился за старый ноутбук его соседа и втыкал в фл’ку часов пятнадцать. на пары летом он стабильно ходил никогда, поэтому времени свободного было много. в пачке манчестера оставалось ни больше трех сигарет, а в желудке погибала последняя клетка чего-то съестного. даня мечтал о тихой комнате с наушниками, теплом курином супе и пачке винстона. они нашли друг друга через паблик одной музыкальной группы, что оба заслушивали до костей головного мозга. руслан искал старый пост то ли мема, то ли факта, и на каждый последующий пост в комментариях плавал тупой и до дури смешной вкид какого-то парня. рус кривил губы, когда даже спустя пары скролов ниже, пользователь «данила кашин» отдирал шутку получше, чем сами посты и желание написать что-то в отместку родилось само собой. вспоминая это с улыбкой, парень даже не думал, что этот самый шутник будет хуярить пятнадцать смен в летние каникулы ради: «я тебе включу свою демочку новую и ты, сука, запляшешь как миленький, а если нет, я тебя лично за ноги буду трясти» и это было так… клево. других слов руслан не пытался подобрать этому дураку, а то ещё зазнается. когда они ночами сидели в скайпе и даня подпирал спиной стенки в коридоре, угарая с тупых видосов на ютубе, чтобы соседа не разбудить — руслан уже тогда понимал, что нашёл то, чего хотел злосчастным утром у шоссе. звук проседал, и парни матерились в микрофон наушников рублей за сто, чтоб реакция на влог паши бумчика была не сорвана. в какой-то момент такие посиделки тянулись от самой ночи до рассвета и хриплое: «ладно, спать пора. спокойной ночи, руфер ебаный» было чем-то мягким и домашним. руслан вслушивался в трески кремния на зажигалке кашина и чувствовал кончиками пальцев как хочется попробовать никотин. — только квартиру не спали. — я только бабку подожгу, не переживай. данил прижимался лбом в побитому экрану телефона и думал невзначай чем пахнет руслан. как выглядит его город, чем живёт сибирский народ. уходя от диалога про биты, кашин увиливал от вопросов про дела на лето, потому что все, чего он хотел — заработать бабла и взять сибирь за рога, хотя у него даже блядской зимней куртки не было. когда ночной вокзал закрывал чёрными ладонями глаза, руслан боялся, что просто перестанет существовать в этой реальности, а через пару мгновений на перрон вышел самый высокий и красивый рыжий парень во всем чёртовом городе. — я думал, ты не такой. — я думал, ты… — кашин улыбнулся и хрипло кашлянул, затягивая шнурок кофты сильнее, хотя на улице и не мороз вовсе. — смазливее. вот придурок. кашин представился бабушке тушенцова слишком уважительно, опуская голову от волнения по самый подбородок; на балконе хрущевки он дарил руслану вторую в его жизни сигарету и научил курить взатяг, а недокуренный чибон сунул назад в пачку, чисто «докурить». в первую ночь он узнал, что у руслана колючее одеяло и скрипят половицы, а от футболки пахнет медовым мылом и волнением. на наволочках было пару кривых заплаток из тонкой застиранной ткани, а сервант звенел посудой от резких, летящих по дороге машин. пахло домом, пахло какой-то мягкой любовью и тоской. на руслане не было лица, пока он отводил взгляд от одного угла комнаты и кашину хотелось схватить его за щеки и пару раз встряхнуть как теплую банку газировки. ночью они так и не заснули, шумно смеясь в смятое одеяло. в первую ночь даня узнал, что руслан до жути боится щекотки. к утру ладони руслана проходились разрядом с непривычки, а голос звучал чисто и чётко, совсем не с телефона. даня тогда утром приложился лицом к чужим рукам и чувствовал, как кровь переливается в кончиках пальцев. их хотелось видеть сквозь утренний дурман, но руслан с улыбкой оттягивал их дальше. видно, тоже с непривычки, почувствовал насколько данила много, и повсюду только его взгляд, запах и тепло. было странно. бабушка руслана ранним утром гремела на кухне, а к обеду дремала на кушетке у себя в комнате. в квартире было тихо, как в морге, а лучи солнца сползали по стенам тёплыми волнами — дом, может так это называлось у людей. даня давно забыл какого это иметь такое. заваривая чай с мелиссой, хозяин кружки со звоном размешивал для кашина две ложки сахара и подтягивался выше на носочках, рассматривая погоду на улице. хотелось показать их дурацкую площадь и накормить любимым пирожком из киоска. пока парень зевал в очередной раз перед тем, как протянуть другу напиток, даня заметил худые и овальные бёдра с острыми коленями. сказать, что он засмотрелся на них было бы пиздежом и за такое кашин бы лично зубы выбил, поэтому следующие минут десять он очень медленно и молчаливо втягивал кипяток с травяным послевкусием за столом. — если ты голодный, есть суп с курицей. бабушка вчера сварила, — рус придержал подбородок ладонью с кривым портаком креста и темно-карими глазами пробежался по холодильнику, без особого интереса. сам он утром никогда не завтракал. — слушай, если ты мне щас ещё и сижки подаришь, я прямо тут откинусь. — чего? — он улыбнулся зубами ровными и не понял ничего. да и не нужно было понимать на самом деле. когда спустя пару часов гулянок все интересные места ачинска закончились, ещё через час ачинск закончился сам по себе. к ночи зной опал и привычный прохладный ветер вернулся под футболку, оглаживать ребра. у дани на лице была огромная красная клякса и не сосчитать сколько раз руслан шутил на это «помидор, красный рейджер, синьор томат». подъездные теги встретили новый казанский почерк, пока парень рядом замарал кеды белилом — чувствовалась ноздрями какая-то дешёвая романтика. они гуляли так долго, что пятки болели, а полторашка воды закончилась ещё с часу назад. ачинск был самым скучным местом в мире, если бы не одно но. закуривая купленные в местном продуктовом сигарету, парни сидели на деревянной лавке в узенькой аллее и слушали песни группы, благодаря которой оказались так близко во всех возможных понятиях. — ты мне так и не дал послушать свои демки, а столько базарил. — в ответ кашин внезапно выпучил глаза и словно проснулся от мелодичного вайба в смоге, выпалил никотин кашлем и руслан звонко засмеялся в ответ. — только давай завтра, а то я уже не в состоянии танцевать. — я же говорил, что если надо сам тебя подёргаю. — рыжий скривился в улыбке, но песню переключать не стал. лишь пару комаров и свет уличного фонаря разделяли их невесомости. никто не думал о том, что будет завтра, через пару лет и настанет ли это «светлое будущее» вообще или так и будет знойным солнцем из форточки и травяным чаем на завтрак. руслан слабо кивал и прятал взгляд под ресницами, понимая, что влюбился в того, кто даже куртки зимней не имеет, ни то, что переехать в другой город сможет.

///

домой они вернулись спустя пол часа. пока даня весь не пропах, словно ходячая пепельница. бабушка мирно спала и словно не дергалась с их ухода. все же смотря на это — старость пугала и идти ровными шагами к этому хотелось как можно медленнее. кашин был уверен, что его собьёт машина лет в двадцать, но эта самая машина должна появиться за переулком уже через пару лет, а значит жизнь пойдёт дальше. что делать? было не понятно. после пары простых и тягуче ленивых дней, руслан стал просыпаться раньше даже без будильника. он открывал глаза и видел перед собой бледное лицо, затертую старую цепочку на шее и нервно трясущиеся во сне светлые ресницы. вчерашние мысли на скамейке били по вискам и хотелось процарапать лицо ногтями, закричать, завыть, может даже слегка поплакать. хотя что тут ныть, если ничего уже не изменишь, если все уже в дерьме. на улице в тот день была страшно-шумная погода: ветви деревьев загибались, ветер завывал и путался в щелях бетонных кирпичей здания, дождь бился в окна в попытках разбить тонкое стекло. даня спал как убитый и ничего не могло потревожить его, пусть даже в небесах со всей силы ударит гром, что даже сервис испуганно дернется, звеня хрусталем — кашин занят более важными делами в своих деловых снах. рус улыбнулся своим мыслях и дёрнул головой к висящим на стене часам, а после вновь вернулся в прежнее положение, подпирая кусок колючего одеяла, в которое так усердно завернулся парень. руслан вспоминал их будни, их шутки и взгляды. у кашина взгляд цепко и безвозмездно отрезал все доступные мысли в голове брюнета. он только ловил его на себе и приоткрывал рот, пока даня пожирал все внимание, весь кислород, каждую частичку диалога. моментами, парень думал, что за ним следят и издеваются одновременно и каждый блядский раз, как их глаза встречались в одной полосе разных вселённых — сердце дышало серотонином, а не смесью газов через кровь. даня лишь улыбался и говорилговорилговорил. — что ты хочешь делать в последний день? — ты будешь смеяться? — да ты угараешь, я теперь точно буду смеяться. — лежать на земле. и в тот момент руслана чуть током не прошибло. он лишь замер и оглядел как кашин смотрел далеко куда-то, совсем не в горизонт, дальше этого мира. и что-то тогда случилось между ними, потому что руслан узнал себя. тушенцов даже подумать не мог, что будет вести друга в то место, где пару лет назад сидел один без души, мыслей и планов на жизнь. даня шёл поблизости и изредка бился плечами, невзначай и случайно, но руслан каждый раз бросал беглый взгляд на него. щеки дани от моросящего холода покрылись влагой, а нос покраснел. в глазах не было радости или печали, просто огромное ничего и не было ни одной попытки это изменить, потому что рус вдруг понял, что никогда не видел кашина таким. трава была грязной и сырой. после недавнего дождя с грозами вся земля смешалась с песком и зеленью, превращаясь в общее месиво, но даня сел туда не колеблясь. — эй, ты в поря… — у меня биполярное расстройство. руслан услышал как за спиной громко и резко завизжал тормозной гудок чьей-то машины и это звук эхом прошёлся по небольшому полю, где находились парни. тушенцов моргнул пару раз и протянул холодные кончики пальцев вперёд, чтобы ненароком не упасть с дрожащих ног, и сел на корточки рядом с другом. данина ладонь была ледяной и волосы на запястьях пушились в куче мурашек, пока взгляд его был направлен резко прямо, как у бездушной куклы в человеческий рост. хотелось что-то сказать, но губы сводило от каждой попытки, и руслан лишь обескураженно сжал пальцами чужую кисть, протягивая на себя. — встань дань, там пиздец грязь. — ты че не услышал меня. блять, руслан. — да услышал, но ты можешь встать, — он потянул снова, на этот раз настойчивее, хотя данил уже начал вставать, возвышаясь тяжёлой и холодной глыбой рядом. со стороны не спешили поднимать взгляд и отпускать кисть. руслан думал над всем: над даней, над собой, над тем как в груди болит отчаянно и кашлять хочется без остановки, как холодно вокруг и ощущение, будто прямо сейчас их снесёт ураганом. но меньше всего ему хотелось думать над тем, к чему может привести этот диалог. — слышал. данил стоял, сгорбив плечи и закрывал собою моросящий мерзкий дождь, что бил в спину, а не в лицо, но по правде хотелось отдуши схватить по ебалу. до боли и крови, чтобы глаз залило и синяк разливался по коже тёмной синей дырой. хотелось в казань, на квартиру матери в свою комнату, закрыться и забыть обо всем. забыть о том, до каких кровавых мозолей пахал на стройке, чтобы скопить на жд билет в сибирь; забыть как жарко бывает летом, как тяжело сидеть в обед с открытой форточкой и вариться заживо с сорока градусами на термометре; забыть как руслан кашлял с сигареты и прижимался лбом в плечо, дыша глубоко после затяжки; забыть запах и этот медовый оттенок геля для душа, что оставался на коже, подушках, касаниях, воздухе. — я больше не приеду, руслан. — нет, — пальцы дёргают чужую ледяную кисть от себя, ладонь бьёт в грудь. — нет. в груди начинает стягивать лёгкие, а дышать больно. тушенцов прикусывает щеки до боли и мотает головой сам себе. черт с два, пошёл нахуй кашин. пусть он только попробует решать за двоих. пусть только попробует повторить такую хуйню, что он только что высрал. — я… — ещё что-то скажешь, и я тебя ударю. — он наконец поднимает взгляд на друга и забывает о том, что кашин такой высокий и холодный. вообще-то они одного роста, да и холодина такая на улице — оба сырые, ледышки. кашин нихуя не большой, нихуя не серьёзный. он просто несёт чушь, просто придуривается. руслан сжимает кулаки и смотрит прямо в глаза напротив, не боясь порезаться. — руслан, ты делае… дальше руслан плохо помнит. грязь и запачканное лицо, скользкие пальцы от воды и песка, вперемешку с шипением сквозь зубы. кашин валится на землю только на второй удар, а потом бьет в ответ, оглушая. тушенцов перестаёт слышать шум шоссе, но со злости только сильнее впивается ногтями в холодную кожу на шее его друга, проезжаясь костяшками по скуле, сидя сверху и коленями голыми чувствуя мягкую и тёплую землю. — долбаеб, ты нихуя этим не изменишь. — изменю! я не дам тебе все похерить! — руслан кажется сам не заметил как удары превратились в тычки от обиды, спустя пару минут он не заметил как слезы начали литься по щекам на пару с дождём и в горле начинает гореть горькая боль. — не дам. — руслан… — парень перехватывает чужие кисти и удерживает на весу, чётко и грубо оставляя их в одном положении. кашин видит красные глаза совсем не от травы и опускает брови ниже, поднимаясь спиной с земли. они впервые сидели так тесно и грязно. между кожей и тканью кофты вырванные наспех травинки и запачканные веснушки на кисти. холодный нос проезжает по кадыку, и руслан заикается вздохом от ощущений объятий на пояснице. слезы пропадают так же быстро как появились, а руки тянутся к шее, закрывая ладонью сырую насквозь макушку сальных волос. — мне похуй, что ты психически нездоров, мне же с тобой не детей рожать. мы справимся. — голос уже не такой резкий, совсем нет. руслан почти мычит или мурчит, даня уже слабо понимал происходящее. в виски бил силой адреналин, а вес на коленях и пальцы в волосах заставляли плавиться. парню нравилось с точности до секунды все, что происходило. мысль о том, что завтра утром ему на поезд громом била по сознанию огромной булавой. — если я заболею, то никуда не поеду. — хрипло куда-то в плечо, далеко звучит и руслан улыбается смято, набирая потерянный воздух в ноздри. дождь начал отступать, а капли были лишь лёгкой текстурой на фоне леса и шоссе. они встали молча, руслан неловко отдернул край кофты на пояснице, что задралась от чужих ладоней. кашин выглядел как полумертвый бомж, но поцеловать его в мокрые щеки хотелось до боли сильно. телефон в кармане завибрировал с уведомлением о новом видео на канале нефедова. — пошли. умоем тебя. — кашин обернулся, проверить как выглядит его одежда со спины и цыкнул. — я буду теперь пахнуть как ты, медом. — ты меня ню… — нет. пошли уже. я, блять, замёрз как тварь последняя.