Момент

Утром плитка на стенах отливала жёлто-бирюзовым. Или голубо-салатовым. Это мягкое Солнце нежно проникало меж малюсенькие частицы минералов, поэтому цвет менялся. Потом Солнце станет агрессивным, и ощущение слияния с плиткой пропадёт — последняя будет в огне, лишится под лучами собственного цвета, чтобы принять новый, почти оранжевый. Говорить о плитке и о Солнце можно вечно — уж он-то в этом деле мастер. Можно часами рассуждать о жизни чужой и своей. Идея воспринимать космические тела как личности не была идеей. Была лишь установка с самого начала — так и должно быть. То есть, почему бы и нет? Иначе зачем Солнце безвозмездно светит для нас, иначе почему у него есть имя.? Интересно думать о том, что Солнце — это уже нарицательное. Имя для всех, кто светится и греет, проникает в самую глубь. А может ли Солнце быть голубым.? То, что стоит у плиты, перед жёлто-бирюзовой плиткой — да. Во всяком случае, он в этом убеждён. *** Пахло блинами. Даже стыдно, что влажноватое топливо для организма было способно затмить мысли о высоком, о Солнце. Ну, по крайней мере, Солнце не пахнет так вкусно, а блины пахнут. Пахнут. Пах. Почему корень ‘’пах’’? Вроде как, от старославянского ‘’пах’’, которое ‘’дуновение’’, которое запах. Но не могут же запахи приходить лишь с дуновением, так? Мысль прервалась. Запах блинов дополнился выбивавшимся из обстановки в кухне шипением. Порой и сливочное масло может испугать, ему лишь нужно затаиться, выждать нужного момента. Кстати. Об обстановке. Писал бы он сочинение, написал бы ‘’благозвучная какофония’’. Но мы не пишем сочинение. У нас это живые звуки за окном, тихое шипение на сковороде и иногда один блин приземляется на другой. Хорошо звучит. Что касается визуальной составляющей… Одновременно греет душу и разочаровывает то, как всё похоже на отдых на море. Почему греет душу — и так понятно. Разочаровывает потому что вслед за ускользающей мыслью о море приходит осознание. Они не там. Впрочем, кажется что тут и ничем не хуже: их кухня на четвёртом этаже ничем не хуже летней кухни на старенькой базе отдыха, их живые звуки за окном — ничем не хуже моря. *** Блины перестали приземляться один на другой. Неровная стопка на тарелке обрела свою конечную форму. Ему оставалось лишь с персиковым восторгом ждать когда всё окажется прямо перед носом. Между ними было расстояние от силы в полтора метра, но врываться в процесс строго запрещалось — что-то красивое в этом мире прервётся. Смотреть на горные склоны с высоты приятно. Стоять посреди горного склона — не настолько. Перед носом оказалась тарелка с неровной стопкой, своей конечной формы. Красивую руку можно было рассмотреть поближе. Она и доставила тарелку на стол, она и не спешила уходить. Рука стройна и кожа словно обтягивает её, но она не худощава. Она была отражением маленьких творческих всплесков. На ногтях уже почти стёрся полупрозрачный лак с блёстками — приятное воспоминание о поза-поза-позапрошлом дне. Вторнике, если угодно. Если поднять взгляд выше красивой руки, будет бордовая футболка. Ещё выше — лицо. Не изучающее, скорее давно изучившее. Столько знакомы и так близки, оставалось только смотреть на хорошо понятную, приятную фигуру. Он и сам смотрел в ответ изучившими глазами. Сейчас они молча любовались. Бояться потерять момент на фоне всего этого кажется смешным. Не первый и, должно быть, не последний. Но ценный.