экстренная психологическая помощь нуждающимся

      Это было сложно: делать вид, что всё в порядке, пока внутри снова и снова съедала паранойя, от которой не помогали избавиться ни транки, ни алкоголь, ни даже хвалёные марки Клаудии. Пятая пыталась играть в Бэтмена, как Диего, но, судя по всему, её кредо — это спасать семью, а не случайных прохожих, потому что случайные прохожие скорее вызывают в ней раздражение, а семья… Их семейка, конечно, не подарочек: ебет мозги похуже мамочек с детишками на площадке (а ведь она просто хотела покататься на качелях — вспомнить детство), но мамочка с детишками никогда не будет таскаться за ней по апокалипсисам или пытаться поддерживать. Пускай и в своей странной, абсолютно конченной манере.       Харгривзы — они все такие. В папочку.       Так что да.       Пятая за этот месяц, за первый спокойный месяц своей жизни, успела попробовать снова стать подростком (не прокатило), вернуться ненадолго в детство (в итоге послала ту тупицу с коляской так грубо, что лишила её дара речи не меньше, чем на две минуты), выпивать (как будто и так мало было), вкидываться (всего разок — Клаудия не лучший пример для подражания; как и все остальные в этом чокнутом доме), пойти на человеческую подработку… Правда, её так и не взяли преподавательницей в университет: видите ли, она, конечно, очень умная, но шестнадцать — такой нежный и юный возраст…       Очередное уравнение подряд — и Пятая стукнулась о стенку комнаты.       Мир в безопасности, говорила она себе. Ну, насколько это возможно, — для мира.       Никто за тобой не гонится, говорила она себе.       Никто не собирается трогать твою семью, говорила она себе.       Не работало.       Не работает.       — Я слышала, как ты пытаешься убить себя самым извращённым из всех способом, — говорит Клау, врываясь в её комнату так резко, что Пятая непременно бы вздрогнула, если бы не растимые ей же самой инстинкты киллерши. Растимые годами инстинкты. Она не привыкла поддаваться таким слабостям, как дрожь. — Постарайся аккуратней со своей милой головкой, ладно? Не хочу потом от твоей призрачной версии выслушивать всякий бред про секс с куском пластика.       Пятая со злостью не глядя швыряет пустую кружку — у неё на столе таких ещё три штуки, потому что их, оказывается, надо мыть, а мыть — это долго и скучно.       — Опачки! — судя по тому, что звуков разлетающихся осколков так и не слышно, Клаудия ловит кружку. Пятая раскрывает глаза: она так и сидела на полу у стену, вырисовывая формулы то тут, то там, но в какой-то момент так устала, что задремала. И даже сквозь дремоту ощущала это. Всё это. — Словила!       Клау подняла кружку над головой, как трофей.       — Ты идиотка, — безразлично поделилась Пятая чем-то, что и так было очевидно, — и ради этого я сорок пять лет пыталась спасти мир?       Клаудия закрывает дверь комнаты и проходит внутрь, будто её приглашали, усаживаясь на незаправленную кровать, отставляя кружку где-то рядом на полу. Первые недели полторы Пятая исправно делала всё, что должна (ну: кровать, кружки...), но совсем скоро ей это надоело. Непривычно как-то.       Совсем.       — Разве ты мир спасала? Я думала, этот ебнутый дом, — хмыкает Клаудия, — забавно, конечно, что в итоге только благодаря апокалипсису мы снова стали семьёй. Никогда не могли нормально.       Пятой очень хочется выгнать Клаудию. Самым опасным всегда оказывается человек, который выглядит безобиднее всего. Ну что наркоша в жизни может понимать вообще? А, оказывается, может, и Пятую это бесит — ещё никто из их дома не пытался её нравоучать, даже Ваня; она в принципе осталась такой же кроткой, как и раньше. Она не нравоучала — она была рядом.       А что же, блять, делает Клаудия прямо сейчас?       — Чего тебе надо? — шипит Пятая, оказываясь лицом к лицу с Клау, которая в пригласительном жесте разводит бедра, чтобы Пятая встала между ними и смогла ткнуть пальцем прямо в ключицы. С силой. Раздражённо. По-злому. — Если ты так деньги пытаешься…       — Неа, — со смехом прерывает Клау и вдруг забирается на постель, на чужую постель. Прямо в своих потрёпанных красных кедах. Пятая остаётся в абсолютном хаосе. Внутри и снаружи. Она ничего не понимает. — Я просто подумала…       — Больше не делай так.       — Спасибо, сестричка, я тоже тебя люблю. Так вот, ты же знаешь, Лютер застрял в возрасте примерно пятнадцати лет — и даже не физически, у Эллисон своя обычная жизнь бездарной актрисы с суперсилами и неудавшимся браком, Диего — полная катастрофа, потому что всё ещё пытается что-то доказать папочке, который умер… Раньше для такого у меня был Бен, но он, ага, сама в курсе. Я ходила к Ване, но она не понимает, хотя искренне пыталась. В итоге… остаёшься ты. Методом исключения.       — Ничего не понимаю, — бормочет Пятая, — ты что, опять приняла?       — Уже думаю, что пора бы. Если и ты не поможешь, то снова придётся.       — Не придётся, потому что это не вынужденная мера, а твой осознанный выбор, номер Четыре.       — Сходи-ка нахуй, — невинно отзывается Клаудия и разводит колени. Если на Пятой была форменная юбка Академии, то на Клау — какая-то кожаная тряпка, едва прикрывающая бедра, а уж теперь она совсем задирается, и Пятая видит, как постепенно оголяется бледная кожа. Это совсем не редкость. Клаудия обладает странными наклонностями к эксгибиционизму. И Пятую они ещё с подросткового возраста вводили в ступор. Пока они спасали мир, времени думать о длинных ногах или голом животе Клаудии не было. Теперь есть. — В общем, ты осталась тут, ну, самой умной, типа…       — Спасибо, я и раньше была самой умной среди вас.       — Да, но суть в том, что ты пережила это.       — Все мы пережили конец света и даже не од…       — Я не про конец света, Пять, — Клау поворачивает к ней голову; взгляд совсем серьёзный, — мы все теряли людей. Но почему никто тогда… не понимает меня? Сначала исчезла ты, потом умер Бен… Реджи, да, он, конечно, тот ещё ублюдок, но он казался чем-то вечным, а в итоге откинулся — ещё и по своей воле. Что за тяга к драме. И Дэйв. Я потеряла всё.       — Разве? — вдруг спокойно спрашивает Пятая и садится на край кровати. — Так уж всё? У Лютера отняли три года жизни, у Диего — маму, Эллисон всё ещё пытается восстановить опеку над Клэр и убивается по Рэю, Бен умер — этого не отнять, но он умер ещё много лет назад. Просто у тебя всегда была привилегия видеть его, поэтому сейчас так сложно. Ваня потеряла самое драгоценное: детство, себя, своего бойфренда-подонка и любимую девушку. В итоге, все мы пострадали одинаково. Но пытаешься казаться главной жертвой только ты.       — Мне просто больно, — шепчет Клау, прикрывая глаза. Её кудрявые волосы небрежно рассыпаются по подушке, и Пятая снова обращает на такие мелочи слишком много внимания, но ничего не может с собой поделать. — У всех кто-то есть. Даже у тебя. Передавай привет своей подружке. А я… одна.       — А Ваня? А Лютер? Их тоже все, блять, бросили. В идеальном мире Эллисон должна была вернуться к нему, а Ваня — стать первой скрипкой сама, но где мы сейчас, а? Эллисон даже не живёт в этом доме. Да, она единственная не стала возвращаться, но разве от этого лучше? А Ваня? Да она же теперь саму себя боится до смерти.       Клау хмыкает.       — Не понимаю тогда, как они могут держаться так хорошо.       Пятая сглатывает. Ей жарко, много, тесно, уютно, холодно и мало — всё это сразу, гори в Аду, подростковое тело. На Клау только паршивый цветастый топик и эта юбка. Ещё рваные колготки и кеды. Она вся — пахнет свободой. И, кажется, легким дождём.       — Ты была на улице?       — Навещала… место, — неопределённо машет рукой, — где мы, вроде, прощались с отцом и встречали тебя. Только сейчас подумал, как это символично: папочка ушёл, ты — вернулась.       — Хватит уже сравнивать меня…       — Я не сравниваю, Пять, — Клаудия поворачивается набок, — ты другая. Ты нас любишь. И меня тоже. Даже если не говоришь этого, но у нас в семье, судя по всему, никто не может сказать три дурацких слова.       — Мне казалось, ты можешь, — делится Пятая, вдруг ощущая, как сильно она на самом деле устала за то время, что снова и снова перечитывала вероятность нового конца света. Как-то небрежно укладывается лицом к Клау, подпирая щеку, лежавшую на подушке, двумя ладошками. Это помогает почувствовать себя снова шестнадцатилеткой.       — Да, когда напьюсь или приму. Это всё равно будет не так искренне.       — Если тебе станет от этого легче, Клаудия, — она впервые за весь разговор называет имя, а не номер, впервые, — я тебя люблю. И ты, блять, не осталась одна, не до тех пор, пока ты Харгривз.       — Не знала, что ты умеешь толкать такие вдохновляющие речи, — переходит на восхищённый шёпот. Вот теперь момент становится по-настоящему интимным. — Да. Мне стало легче. Спасибо.       Так и лежат — близко-близко, глаза в глаза.       Пятая сдаётся первой, потому что её телу снова шестнадцать, а голые ключицы Клау — это слишком для любого возраста. Пятая поддаётся вперёд и легонько клюёт в губы. Легонько — отчасти из эгоизма: ей хочется снова и снова ощущать себя девчонкой в переходом возрасте, а не наёмной убийцей, и Клаудия позволяет ей это — позволяет ещё раза четыре просто чмокать мягкую кожу, даже не начинает первая целовать влажно и глубоко, наоборот, она принимает эту детскую игру, но Пятой быстро становится мало, и приходится нависнуть над Клау, чтобы поцеловать, пропихивая язык так глубоко, чтобы это уже было похоже на то, что они занимаются сексом.       Разгон от нуля до ста, да?       Ох.       Клау хорошо целуется, а вот Пять — не очень: времени практиковаться не было, но ничего, она всегда была лучшей ученицей, всё схватывала налету. И сейчас тоже быстро учится: повторяет за Клау эти движения языка во рту, отзывается стоном на её стон, уже не стукается зубами о зубы (и это было больно, но Пятой нравится — так появляется ощущение, что всё это действительно реально, а не просто происходит в её очередном влажном сне, которых она так боялась).       — Это странно, — первое, что слышит Пятая, когда они с трудом отрываются друг от друга.       У Клау опухли губы и блестели глаза. Едва ли Пятая выглядела лучше.       — Что?       — Я целуюсь с тобой. Ты в своём шестнадцатилетнем теле. А ещё недавно мы спасли мир.       — Не забудь о том, что мы сестры, — добавляет Пятая с ухмылкой и перелезает так, чтобы сидеть на Клау.       Плиссированная форменная юбка Академии тянется далеко не так хорошо, но у них обеих худые ноги, так что ткань просто чуть натягивается, становится похожа на обыкновенную юбку солнцем, но зато не рвётся, хотя, говоря откровенно, Пятая была бы и не особо против.       — Супер. Итак, псевдо-инцест, педофилия и геронтофилия в одном флаконе. Что, блять, может быть лучше?       Пятая смеётся и снова целует.       — Можешь называть меня мамочкой, — между делом говорит Пятая, чтобы потом вернуться к тому, чтобы целовать мягкую бледную кожу шеи.       Оказывается, засосы — это приятно.       — Нет, фу, я тогда как будто буду трахаться с мамой. Наша мама — робот. Я не настолько чокнутая.       Пятая хмыкает.       — Да ну?       Её идеальное каре растрепалось. Юбка тоже теперь выглядела кое-как. И пиджак сползал.       — Иди к чёрту, — беззлобно бросает Клау, а потом делает то, чего Пятой хотелось так сильно: помогает стянуть сначала этот дурацкий пиджак, из-за которого было только жарче, потом расправляется с жилетом и в конце концов оставляет Пятую в гольфах, рубашке, которую они вместе в спешке выпустили и начали расстегивать, но остановились примерно на четвёртой пуговице сверху, и юбке. — Это горячо. А ещё я без трусов.       Очень вовремя.       Пятая особо не задумывается — это скорее рефлекс. Оказывается на коленях у разведенных ног Клау, чтобы подтвердить её слова, и, блять, сама иди ты к черту, Клаудия.       Никакого нижнего белья.       Пятая торопливо задирает юбку к талии, потому что снимать её сейчас — впустую тратить время, а затем спускает сетчатые колготки так, чтобы прижаться двумя пальцами к влажному и горячему. У неё самой всё внизу давно перетянулось и натянулось так, что хотелось одного — позволить Клаудии вытрахать из себя душу, но и от соблазна вставить сразу три пальца Пятая не удерживается, потому что то, как внутри оказывается тесно и приятно, — ох.       — Да сними их, блять, — требует Клау, и совершенно очевидно, что она про колготки.       Приходится вытянуть пальцы — на них смазка, на них смазка — и кое-как потянуть рваную дырявую ткань вниз, где её встречает ещё одна проблема в виде пары кед, но и их она стягивает дрожащими от возбуждения руками, желая вернуться к начатому.       Клау не даёт.       — Доплачу ещё пять баксов, если снимешь свою юбку и сядешь мне на лицо, — самодовольно говорит она, и Пятая закатывает глаза, оказываясь стоя на ногах у кровати, чтобы поскорее раздеться.       — Ты мне в принципе не платишь, — стягивая юбку, отвечает она.       — А куни считается?       — К черту, — шипит Пятая.       Клау просит не снимать гольфы, и если это не самое горячее, что Пятая слышала за свои почти шестьдесят лет, то можете убить её, потому что это очень, блять, горячо, а ведь она знакома с Куратором — стоит ли добавлять ещё что-то?       Телепортироваться — легко.       Но вместо этого Пятая сама залезает на кровать. Сначала оказывается, как и прежде, на животе; забирается пальчиками под кислотный топ, чтобы ощутить то, как затвердели соски, и услышать стон Клаудии, такой искренний стон, будто она не переебала полгорода, но это ничего — Пятая всё равно ей верит. В конце концов немного неловко заползает к лицу. Клау тут же кладёт ладони на худые, но по-девичьи мягкие бедра и давит, чтобы Пятая опустилась прямо, прямо ей на лицо, в смысле, ох, Пятая хватается двумя руками за изголовье кровати, потому что язык Клау — это, блять, нечто.       Окей, даже если она переебала полгорода… Пожалуйста. Пятая готова её оправдать: тренировка ради такого важного момента — все дела.       Она и не знала, что умеет так громко стонать. Теперь знает. Всхлипы сами рвутся наружу, когда Клаудия буквально трахает её своим чудесным языком и умудряется просунуть правую руку так, чтобы тереть пальцами клитор. Совсем не в темп, будто это делают два разных человека, но так почему-то ощущения даже ярче, и Пятая то чуть сгибается, то принимается насаживаться на язык. Но без фанатизма… Да. Без него.       Зато скулит на весь дом.       Как хорошо, что они одни.       Одни же, да?       Если нет — ну и ладно: пускай все знают, как хорошо Пятая имеет Клаудию. То есть, да, наоборот, но и так тоже можно.       Ох.       Для справки: в постапокалиптическом мире, ещё будучи именно в этом возрасте, Пятая могла только тереться обо что-нибудь в самых крайних случаях, после чего обязательно ревела — это стыдно. Ей было так ужасно стыдно, что она способна возбуждаться, находясь среди руин, пыли и мертвецов. В Комиссию её приняли уже не в пубертатном возрасте и отчасти с сексуальной травмой — теперь она не могла не плакать каждый раз, как возбуждалась.       В конце концов слова «секс» и «мастурбация» были успешно забыты из-за куда более важных дел.       И вот она тут.       С Клау.       На Клау.       Рыдает от возбуждения, стыда и переизбытка эмоций. Сорок пять лет. Она не кончала ебаных сорок пять лет.       — Клаудия! — вскрикивает так громко, что птицы, сидящие у окна, живо разлетаются. Теперь её и на улице слышно, ну блестяще.       На это плевать: Пятой сейчас слишком хорошо, чтобы задумываться о приличии, так что она продолжает бездумно подмахивать бедрами и цепляться за дерево короткими ногтями (папочка запрещал длинные — мешаются миссии; как оказалось, он неебически прав) с полузадушенными рыданиями.       Клау ускоряется.       И…       — Блять!       Слезы текут по щекам. Пятая взрывается в таком ярком оргазме, который точно не забудет ближайшую вечность; ей слишком хорошо, чтобы думать, поэтому Клаудия помогает ей чуть сползти и улечься на неё сверху, безвольно распластаться.       — Кто ж знал, что маленькая психопатка такая скорострелка, — смеётся Клаудия, чмокая её макушку, — ладно, знаешь, мне даже польстило. Девчонки ещё никогда не кончали так быстро благодаря мне.       Пятая кусает её куда-то повыше ключицы, потому что сил отвечать нет.       — Спорим, я заставлю тебя кончить ещё быстрее, — лениво отзывается Пятая, хотя, конечно, знает, что не сможет.       — Прости, малышка, не думаю.       — Тогда просто заставлю кончить. Только дай мне пару минут.       Клаудия даёт — и пару раз, и пару минут.       Пятая восстанавливает дыхание, ждёт, пока бедра перестанут дрожать, и в итоге спускается обратно к тому, что манило с самого начала: лобок у Клау чуть колется, наверное, брила несколько дней назад, и Пятая с удовольствием ведёт языком, чтобы ощутить слабую боль. Юбка совсем задирается, оказывается буквально на животе, так что теперь Клаудия может развести ножки пошире, чем Пятая пользуется и почти заставляет её закинуть красивые икры себе на спину. Да, не очень удобно, зато как, блять, горячо.       Она знает, что Клау пялится, поэтому устраивает такое шоу.       — Ты же не собака, ну, — ласково тянет Клау и касается своей ладонью макушки Пятой, которая пробует повторить то, что делала Клаудия с ней минутами ранее, — не надо лакать. Надо ласкать. Чувствуешь разницу?       Наверное, это единственное, в чем Клаудия действительно превосходит Пятую.       Наука страсти нежной.       Лучше бы не думать сейчас о русской литературе, которую в них насильно запихивал отец. С другой стороны, думает Пятая, интересно: а папочка сейчас смотрит на них? С силой Клау — вполне возможно, так что, если он смотрит, Пятая рада показать, во что они превратились его стараниями.       В итоге следует совету Клаудии, на что получает поощрительный медленный выдох: совсем не такой, как у Пятой. У Пятой — громкий, слезливый, почти болезненный. У Клау — взрослый, тягучий, тихий.       Снова вставляет пальцы, потому что ей нравится ощущать узость стенок, сжимающихся вокруг фаланг; тем более, учитывая маникюр Клау, вряд ли она может иметь себя пальцами, так что Пятая тоже может ей доставить такое удовольствие, от которого она отвыкла.       Клау мечется по постели, сжимает в одной руке постельное белье, во второй — волосы Пятой, стонет то размеренно, то чуть более живо. Пятая постоянно меняет темп: ей нравится то, как обречённо начинает мычать Клау всякий раз, как готова вот-вот кончить, но тут же оказывается в пролёте из-за того, что язык снова начинает скользить медленнее, а пальцы практически полностью выходят из неё.       — Ты издеваешься, что ли, — не выдерживает Клау, в очередной раз пытаясь обратно вернуть быстрый темп, и теперь Пятая проявляет милосердие.       Когда Клаудия кончает, она сжимается ещё больше, тянет её имя на выдохе и слишком сильно хватается за волосы, но всё это так хорошо, что Пятая снова чувствует, как становится влажной, хотя она совсем недавно кончила. Ебаный пубертат.       Ебаная Клаудия.       — Отлично. Приятно было иметь с Вами… А, нет, стой, правильнее: приятно было иметь Вас, — в полубреду бормочет Клаудия, когда Пятая с безразличным лицом вытирает пальцы о простынь и снова укладывается рядом. Она всё ещё в одних гольфах, а юбка Клау всё ещё на её животе.       — У тебя все задушевные семейные разговоры так заканчиваются? — хмыкает Пятая.       — Да нет, вроде… Ты первая, с кем такое случилось. Хотя я в принципе не фанатка задушевных семейных разговоров.       — О, никто из нашей семейки не является фанатом такой чуши. Даже Ваня.       — Особенно Ваня, — поправляет Клау.       Они переглядываются.       — Папочка, — говорят в унисон и закатывают глаза.       Что ж, он определённо оставил после себя целую кучу психологических травм, но по крайней мере только благодаря нему Пятая могла пододвинуться к Клау поближе, обнять и уснуть спокойно — впервые за долгое-долгое время.