Неделя до смерти

Пролог В 309-ом кабинете 6-ой больницы города … за докторским столом сидел обрюзглый и лысый терапевт Лаврентий Михайлович Морозов и бегло, с как будто нарочитой неаккуратностью, что-то строчил в медицинской карточке своего сидящего напротив пациента – Лазаря Фёдоровича Надеждина. – Долго ещё? – небрежно спросил Надеждин. Это был молодой гладко выбритый мужчина двадцати двух лет отроду, с относительно длинными темными волосами, зачесанными назад и “прибитыми” к голове гелем. Его обычное выражение лица, вкупе с мощным подбородком, всегда выражало некую задумчивость, словно лик какого-то древнегреческого философа в молодости; глаза глядели так, будто искали потайной смысл в каждом предмете или человеке, попадавшем в их поле видимости. Одет Лазарь Фёдорович был в синие затертые джинсы и черную футболку, с надписью «Freedom» большими белыми буквами на груди. В руках у него была наплечная «офисная» кожаная сумка, купленная недавно. – Подождите одну минуту! – тихо, но грубо отвечал Морозов, все более и более увлекаемый писаниной в карточке. Морозову было чуть более за сорок, но выглядел он на все пятьдесят. В мятом халате поверх застиранной синей рубашке, с неухоженной черной бородой – все это никак не красило его желтоватое и морщинистое лицо с маленькими черными «горошинками» по обе стороны слегка кривой и длинной переносицы. Он практиковал в этой больнице с самого окончания университета и с тех пор в его жизни ничего не менялось. Такой долгий застой ничуть не радовал Морозова; скорее, наоборот – с каждым годом он становился все более и более на что-то обозлённым и раздражительным, что окружающих его коллег ни капельки не радовало. Наконец, Лаврентий Михайлович окончил писать и положил незакрытую ручку в органайзер. Пару секунд он с отклоненной влево головой поглядел на листок с толикой как будто бы гордости за проделанную работу. После этого доктор встал из-за стола и подошел к раскрытому окну, попутно закуривая неведомо откуда взявшейся зажжённой сигаретой. – Господин…Лаза́рь Фёдорович… – Ла́зарь, – поправил Надеждин ударение. – Не суть, – тихонько пробубнил Лаврентий Михайлович и продолжил громче. – Товарищ Надеждин! К моему преглубочайшему сожалению МРТ показало у Вас наличие опухоли мозга…, она, как нам, врачам, известно, не поддаётся никакому лечению… Случай запущенный, поэтому вынужден сообщить, что осталось Вам крайне мало, а именно – неделя… Кхе-кхе! Закашлял Морозов от сигареты и рефлекторно махать перед собой рукой, отгоняя дым в центр оконной рамы. Слушавший торжественно-похоронную речь доктора, Надеждин встал со стула и безумным взглядом посмотрел на Морозова. – Что… что Вы сказали? – испуганно, как непослушный ребенок, которого напугали сказом о бабайке, промолвил Лазарь Фёдорович. – Боюсь, Вы скоро умрете, господин Надеждин, – цинично ответил Лаврентий Михайлович, плюхаясь на стул с сигаретой во рту. – Это какая-то шутка? – К сожалению нет. Лазарь Фёдорович встал со стула и бешено начал ходить по кабинету, держась за голову, бормоча что-то «несуразное» (так охарактеризовал шёпот Надеждина Лаврентий Михайлович). После этого он встал в центре кабинета, блеснув сумасшедшим взглядом в Морозова. – Неужели…ничего нельзя сделать? – спросил он, вкладывая всю надежду в последнее слово. – К сожалению нет. Finita la comedia! – процитировал Лаврентий Михайлович Лермонтова, – Кажется, Ваш путь в этом мире завершается. – Нет! Неужели вы, доктора, так бесполезны, когда так нужны? – горячо вспыхнул Надеждин на Морозова, – сделайте операцию, вырежьте эту опухоль, придумайте что-нибудь, наконец! ¬–Ничего из этого невозможно. Безопасно прооперировать Вас не получится, это же операция на мозг…Мне очень жаль, но для вас наступил, скажем так, финал, как бы прискорбно это не звучало для Вашего возраста, – сухо, чтобы Надеждин прочувствовал всю серьёзность сказанных слов, процедил Морозов, подойдя к нему. Лазарь Фёдорович вновь подошел к стулу и сел на него, закрыв голову руками. Пару минут прошло в молчании. Эти минуты для Морозова показались к его собственному удивлению довольно жуткими – наверно самыми жуткими за всю его карьеру. Он, доктор, практикующий не первый десяток лет, видел случаи и хуже. Морозов считал, что самое худшее для пациента – когда тот не мог осознавать, что с ним происходит и умирал так, что даже не понимал этого. Однако все эти случаи, которые мгновенно промелькнули у него в памяти, были не такими душераздирающими. Морозов видел перед собой человека, который все прекрасно осознает и, более того, знает очень точно, когда он умрет. Лаврентий Михайлович понял, что хуже незнания того, что умираешь – знание того, что умираешь… Это осознание встрепетнуло его сердце так, что он более не мог смотреть на несчастного, поэтому он немного отвернулся. Его мучала совесть. Но все чувства Морозова не шли ни в какое сравнение с эмоциями, пожирающими душу Надеждина. Нет, он не плакал, а просто тихо сидел, совершенно не двигаясь и как будто не дыша. Да, физически он был жив и будто бы здоров, но в сущности своей (в том, какой смысл закладывают философы в слово «сущность») он словно был сражен невидимой пулей прямо в сердце или голову. В мозгу то возникали, то исчезали одна за другой мысли. В душе смешались неверие в сказанные доктором слова, безграничное отчаяние и сожаление о будущей скорой утрате жизни. «Это невозможно, или это должно быть сон, или доктора ошибаются» - то и дело восклицал Лазарь Федорович про себя. «Что мне теперь делать? Я же только закрыл кредит за свою парикмахерскую…» - жалел Надеждин о своем недавно открытом бизнесе, с которым он вот так неожиданно вынужден расстаться. Из только начавшегося катарсиса его вывел Морозов, неожиданно сказавший ему с манерой приказного тона: – Завершите свои земные дела и через неделю приходите. В регистратуре покажете вот эту справку, – протянул правую руку с бумажкой Морозов. – Мне очень жаль Вас, Лазарь Федорович, но боюсь, медицина бессильна, – ласково и с грустью сказал Лаврентий Михайлович. – А теперь Вам нужно идти, у Вас мало времени, проведите его так, чтобы Вы не жалели… – Этого не может быть! Это какая-то ошибка! Мне нельзя умирать, доктор! Сделайте что-нибудь! О, горе мне! Это ужас! Боже мой! Словно помешанный, с этими словами Надеждин вырвал из рук справку, слегка её помяв, и вышел из кабинета. Смотря в пол, Надеждин побрел по коридору в сторону выхода на парковку. «Боже мой, и что теперь… Вот так моя жизнь и закончится… Это невозможно… Нет!». Надеждин дошел до машины и сел в неё. Он совершенно не заметил, как на автомате выехал из парковки на своем серебристом Фольксвагене Поло. Он поехал домой с тревожными мыслями и совершенно бледный внешне. Радио он не включил, что было ему несвойственно, ведь он относился к той категории водителей, которые едут куда-либо только с музыкой или лепетанием диджея на фоне. Покидая больницу в таком состоянии, Надеждин никак не мог заметить человека в полностью черной одежде, что-то записывающего в блокнот. А даже если он бы его заметил, то вряд ли придал бы этому большое значение – мало ли кто ходит у больницы…