Проблема развязывания

Шерлок не любил загадки, которые он не мог решить. Они раздражали его, заставляли усомниться в собственной гениальности, утомляли, злили, но никогда не позволяли бросить дело. Он всегда доходил до конца. Был упёртым настолько, насколько это вообще было возможно. Однако была в его жизни одна большая и очень труднорешаемая загадка: его единственный друг – Джон Ватсон. Уже в тот момент, когда Джон переступил порог Бартс и вошёл в лабораторию, опираясь на трость, и Шерлок, проанализировав увиденное, спросил его: «Афганистан или Ирак?» - он подсознательно понимал, что перед ним именно тот человек, с которым сегодня вечером он будет обсуждать, кто будет спать в комнате наверху. Здесь все было ясно. Пазл сложился. Трудности начались потом. Несмотря на свои экстраординарные умственные способности, наличие которых никто и никогда не осмеливался оспаривать, кое с чем у Шерлока все же были проблемы. Может, не такие уж и серьёзные, как ему казалось, но проблемы. Эмоции. И ладно если это эмоции других людей, - их ещё хоть как-то можно было предсказать на основе всего того, что ему посчастливилось пережить за время практики детектива. Он сдавался, как только нужно было объяснить свои же собственные эмоции. Тем более описать. Это уже не в его компетенции. Да и ни в чьей больше. Так в чём же трудность? Почему так сложно? Всё дело в эмоциях Джона: они, его состояние и некоторые фразы иногда было понять труднее, чем самого себя. Шерлока это, признаться, не радовало. Может быть, даже раздражало или злило. Непонятно, какие чувства вызывала эта загадка в его гениальном мозгу, но эмоция была не очень приятной. Конечно, конечно. Если есть психотерапевт, значит, есть и психологические проблемы. Хотя Шерлок предпочитал называть их особенностями. Вполне возможно, что это происходило совершенно неосознанно. Во всяком случае, Шерлок об этом не задумывался – важнее было то, каким способом «особенности» можно преодолеть. Но он не знал ответа. И его пугало это. На самом деле Шерлок мало чего боялся, - гений слишком умён и рационален, чтобы испытывать такое низменное чувство, как страх. Однако была вещь, которая всё-таки приводила его в ужас – неопределённость. А ещё незнание чего-либо. Это тоже было неприятно. Именно поэтому он почувствовал холодящий сердце страх, впервые услышав крики из спальни наверху посреди ночи. Шерлок хорошо запомнил тот день: то, как на мгновение он замер, прислушиваясь к тишине и пытаясь понять, что случилось. То, как крик повторился, как потом все затихло. Тогда ему казалось, будто собственное сердце тоже перестало стучать - настолько было… оглушающе тихо. Тогда он не осмелился пойти наверх, потому что не мог предугадать того, что увидит. Незнание пугало его. Поэтому он и не вмешивался. Объективно говоря, что Шерлок может сделать? Молчание – золото, поэтому гений часто делал вид, будто не знает, что случилось, или что вовсе ничего не произошло. Но время шло, и все было как прежде. Спустя месяц Шерлок всё же решился. Казалось, будто пришло время для его звёздного часа. Будто сейчас он мигом разгромит своим блестящим умом всех психотерапевтов, что скорее насмехались над Джоном, чем лечили его. Будто прямо сейчас, словно по щелчку его длинных пальцев, друг детектива излечится от всех болезней. Это не надежда, нет, - это знание себя, своего мозга и уверенность в себе. Он медленно поднялся на второй этаж, стараясь не создавать лишнего шуму, чтобы не разбудить Джона и не напугать его ещё больше. Открыл дверь в его спальню… Одеяло валялось скомканное на полу. Джон лежал на кровати. Его волосы были взлохмачены, а лоб покрыт испариной. Все в комнате указывало на то, что сейчас он не в спальне - он на поле боя. Во сне рядом с ним взрываются снаряды. Ему тяжело дышать. Сердце колотится как бешеное. Глаза бегают, осматривая всё вокруг, оценивая обстановку. Везде лежат раненные: кто-то уже мертвый, кто-то держится из последних сил и пытается отползти в сторону в поисках минимального укрытия. Всё буквально кричит от ужаса. Рядом оказываются обломки снарядов и кровь. Вдруг раздаётся крик: «Джон, ложись!» - и он падает на землю, закрывая голову руками. Гул самолёта пронзает уши. Слишком громко. Страшно. Тело пронзает боль. Нестерпимая и обжигающая. Джон молится, просит о помощи. Он не готов умирать. - Господи, господи, господи, помоги мне, пожалуйста. Я не хочу умирать! Как так вышло?! Я не хочу умирать, я не хочу… - бормочет Джон. Шерлок застыл. Ступор. Впервые за долгое время его голову захватили абсолютные незнание и неопределённость. Незнание – что происходит, и неопределённость – что делать дальше. Умолчать? Или нет? Как помочь? Растерянный, он решил остаться в комнате и побыть вместе с другом до утра. Зачем, он не знал, но кажется, это помогло. Спустя какое-то время Джон перестал метаться по кровати и бормотать и заснул, словно ничего и не было. Лишь капельки пота на лбу выдавали недавний кошмар. По потолку скользила черная тень. Силуэт в комнате оставался неподвижным. Так продолжалось неделю, затем две. Вот прошел месяц. В те ночи, когда Джону было особенно неспокойно, и им завладевали кошмары, Шерлок сидел в его спальне до утра. Изучал. Размышлял. Пытался разгадать эту страшную головоломку. Но Джону не становилось лучше. Однако молчаливым исследованиям под покровом ночи пришел конец в одну из ночей, когда Джон внезапно проснулся от кошмара. И вот, его взору предстала картина: в кресле возле кровати сидел Шерлок, слишком неподвижно для бодрствующего человека. Становилось ясно – он просто-напросто спал. И верно: в ту неделю кошмары участились, а потому Шерлок почти каждую ночь проводил в комнате друга. Не высыпался, вот и заснул прямо в кресле. Его кудри ласково укрывали лоб и глаза от света луны из окна, а длинные пальцы рук были особенно красивы в тёмно-синей гамме ночной тишины. Джон растерялся и утонул в количестве собственных вопросов. Он растерянно, но вполне осознанно смотрел на Шерлока, и в какой-то момент понял, что не может перестать любоваться им. А ещё с ужасом обнаружил, что ему стало спокойнее просто оттого, что он взглянул на своего друга. Легче становилось, просто смотря на его умиротворённые и в то же время строгие черты лица, на непослушные кудри и ресницы. Слишком красивый. Сердце замирало от этих мыслей. Новых и волнительно-приятных. Джон улыбался. Он решил не будить Шерлока и заснул, а на утро сделал вид, будто он ничего не видел, и никого не обнаружил. Хоть это и далось ему с огромным трудом, ведь, как правильно всегда подмечал детектив, врать Джон совсем не умеет. И у него это и не получилось – обмануть Шерлока всё-таки слишком сложная задача: тот сразу же подметил во взгляде что-то, что выдало его с головой. Пойманный с поличным, Джон будто бы тоже изучал его, старался понять мысли Шерлока, уловить, что же происходит в голове гения-детектива. От этого становилось не по себе: от всех этих разрозненных теней неясности, от несказанных слов, отражающихся на предметах и мебели, от этого молчания с застывшими на губах вопросами. Но, знаете, Шерлок не был бы Шерлоком, если бы просто сдался и первым начал разговор со своим другом. Он решил, что все сложится само собой, и нужно лишь дождаться удачного момента для беседы. Джон тоже не хотел начинать разговор первым. Он боялся, что одним неосторожным словом может разрушить эту хрупкую связь, которая едва образовалась между ними за всё это время. И когда Шерлок вновь заснул в его кресле, он, ни секунды не сомневаясь, хотя и понимая, что теперь его «маленькая ложь» будет полностью и безвозвратно рассекречена, укрыл сопящего друга пледом. Тогда, проснувшись в 6 утра, Шерлок неожиданно обнаружил, что не замёрз, как обычно. Поначалу даже растерялся: медленно убрал плед в сторону и тихо поднялся с кресла, чтобы как обычно покинуть комнату до того, как Джон проснется. Он окинул взглядом спящего друга: во сне Джон был особенно беззащитен, и оттого ещё более, наверное.. очарователен? Да, пожалуй. Это слово отлично сюда подходит. «Может, сделать что-нибудь ещё?» - Шерлок застыл над ним размышляя. Что ещё можно сделать в подобной ситуации? А затем, вспомнив рассказы миссис Хадсон, которые, честно говоря, он никогда особо внимательно не слушал, аккуратно поправил одеяло и плавно провел рукой по волосам Джона. Это только в знак особой признательности. Он вышел из комнаты, даже и не подозревая, что Джон не спал. Шерлок не знал, что внутри Джона что-то надломилось, рассыпалось на тысячи кусочков, но дало место для рождения чего-то нового. И это «что-то» исцелило его израненное сердце. Он улыбался и смотрел в потолок. Сон? Параллельная реальность? В комнате не было не единого звука. Только сердце стучало чуть быстрее обычного. Тени на предметах казались светлее, а свет луны из окна ласковее. На следующий день, когда он спустился на кухню, чтобы позавтракать, на столе стояла тарелка с омлетом и чашка черного кофе без сахара, - всё, как он любит. Джону казалось, что ещё немного, и он расплачется. Правда, на самом деле расплачется. Особенно вспоминая все мелочи последних дней, которые казались ему счастливым стечением обстоятельств, случайностями… Но всё это было заботой. Искренней, настоящей, не требующей ничего взамен. От человека, совсем не подходящего на такую роль, от человека, про которого шутили, что он не имеет сердца, что он – лишь машина для разгадки преступлений. В комнату зашёл Шерлок уже при параде: в черном костюме, такого же цвета ботинках и с тёмным клетчатым галстуком в руках. - Я приготовил тебе завтрак. - Спасибо, - Джон на секунду замолчал, а потом решительно подошёл к нему, высокому и статному, чтобы глядя снизу вверх спросить, - Хочешь, я помогу тебе с галстуком? - Право, не стоит, Джон. Я и сам могу. Я же не «проблему развязывания» решаю. В галстуках нет ничего сложного, особенно, если за дело принимаюсь я, - но пока говорил, Шерлок даже не заметил, как ловкие ручки уже аккуратно завязали ему галстук на шее - Вот и все, - сказал Джон, довольно улыбаясь. - Завтрак остынет, - сказал детектив, немного недовольно хмурясь, но всё же ничего не говоря по поводу произвола друга. Когда Джон обнял его… Странное, необъяснимое чувство появилось где-то в грудной клетке. Страшно от неясности и одновременно волнительно из-за желания понять, разузнать, исследовать самого себя. Шерлок тонул в этих новых непонятных ощущениях, не понимая, почему и как это. Все было так непривычно, странно, но почему-то не отталкивало так сильно, как должно было быть. Он медленно и немного неуклюже подошел к уже успевшему приступить к завтраку Джону и положил руку ему на голову. И потрепал волосы, взъерошивая их. Но закончив, руку не убрал, держал на одном месте, привыкая, исследуя новые страшно-приятные ощущения. Они молчали. Никто не знал, что говорить, да и нужно ли говорить вообще. - Шерлок, я знаю, - сказал Джон, положив ладони поверх шерлоковских и начав медленно, очень осторожно поглаживать его руки, чтобы успокоить. Я знаю, что ты был со мной все эти ночи, пытаясь спасти меня от ночных кошмаров. Я знаю, что ты, возможно, даже переживал за меня, из-за чего тебя терзали новые, странные и страшные непонятные чувства. Я знаю, что тебе тоже бывает страшно, хоть ты никогда этого и не признаешь. Я знаю, что твоя забота искренняя. Шерлок молчал, не убирая рук с головы Джона. Его пальцы чуть подрагивали, будто он вот-вот отпрянет и посмеётся над глупостью своего друга. Но он не отходил. Стоял молча, неподвижно. -Всё хорошо, Шерлок, всё хорошо, - приговаривал Джон, поглаживая детектива по руке. Шерлок молчал. Он прислушивался к себе, к новым ощущениям, тянулся к пониманию того, что с ним происходит. Осторожные, чуть дрожащие руки Джона успокаивали его, подавляли те возбуждение и страх, что всегда появлялись перед чем-то непознанным. Он знал – у него есть время. А ещё Шерлок понимал, что новые чувства, возникшие словно ниоткуда – это совсем-совсем неплохо. Может быть, если постоять так рядом с Джоном ещё немного, то он станет совсем другим. Возможно даже… человеком? Человеком не по биологическому определению, а с точки зрения других, «нормальных» людей. Интересно, какого это?..