Безмятежность и ментол

Лес продолжает смыкаться вокруг черными тенями. Тьма подбирается близко-близко, опасно кружась под ступнями вихрями, что так и норовят схватить за ногу напуганного мальчишку. Напоминают волны во время начинающегося шторма, которые утащат на дно, если зайдёшь слишком глубоко, даже напоминания о тебе не оставив. Кровавая луна едва светит из-за черной дымки облаков, алыми лучами очерчивая путь. Ветки деревьев напоминают решётки клетки, и Антон действительно чувствует себя загнанным зайчиком в руках спрятавшихся по ту сторону хищников. Позади всё те же мрачные лезвия безлиственных деревьев и обрывающаяся тропинка. Позади всё тот же детский страх, что преследует незаметно, скрываясь за стволами, перетекая вместе с дымкой облаков по серому небу. Не видит это, а чувствует. Ведь кажется, что, если оглянешься, — тут же схватят. Антон запоздало думает, что это, скорее всего, видели и пропавшие дети. И клетку, и незримого преследователя. О том, что видели в последний раз, предпочитает не думать. Предпочитает не думать о том, какую фотографию повесят на доске объявлений, когда он пропадет. И о том, что будет с Олей, с ее совой, с родителями. Тени под ногами плывут от каждого шага вперед, плетутся странным кружевом и словно ведут куда-то. Туда, где этой тьмы еще больше. Туда, откуда никто не вернулся. Мрак мечется, сужается и поглощает всё то, что осталось позади, со стремительной скоростью. Антону кажется, что его кровь в лед превращается от страха быть так же проглоченным. Протыкает своими холодными шипами всё изнутри, отдаваясь вязким и тяжелым ощущением, словно иголку втыкают в плотную ткань. В ушах эхом разносится собственный пульс, кулаки сжаты до мертвенно-белых костяшек. Чувство боли ощущается где-то внутри, в самом центре грудной клетки. Кажется, что его сердце остановилось, исчезло в объятиях тьмы, оставив лишь огромную дыру. Антон сомневается, жив ли он вообще. "Мёртвое к мертвому". Деревья вокруг больше напоминают могильные кресты, почерневшие от времени и отсутствия света. Луна окончательно скрылась за черными тучами. Аномальное место, что прячет все свои загадки, оставляя лишь судорожные предположения о причинах своей гиблости. Будто бы вязкая чернота, словно чернила, залилась между шестеренок Часов Вечности, остановив их ход. Кажется, что если достать карманные часы, то стрелки завертятся в разные стороны в бешеном круговороте, пока не сломаются от заржавевшего механизма. Темнота поглотила всё вокруг и будто бы вот-вот сама заговорит, заставляя вой ветра обрести слишком осмысленный голос. Но всё вокруг продолжает скрываться за маской отстраненности и нормальности, словно боится напугать дорогого гостя. Внутренний голос Антона подсказывает, что это продлится недолго. Таинственное место будет сводить с ума медленно и мучительно, и это у него пока что отлично получается. Антон чувствует, как на него морально давят этот безжизненный лес и пугающая неизвестность. Пустота повсюду: вместо сердца, по краям оставшейся светлой тропки. Приближается. "Живое к живому". Антон замечает вдали силуэт — такой же чёрный, как и всё вокруг. И чем ближе он подходит, тем роднее и отчётливее становятся его очертания. Костёр надежды на осколках его сердца тихо трещит, бросая искры в темноту. Кажется, что солнце выглянуло из-за мрачных туч, создавая из своих лучей одного единственного человека. Тьма под ногами силуэта не вьётся, словно боится исчезнуть, раствориться. Едва бросает на него свою тень, не в силах сделать что-либо еще. Пустота в душе Антона чувствуется не так остро, словно дыру в сердце залатали нитками. Рому он узнает и со спины. На секунду в воздухе даже чувствуется лёгкий запах табака вперемешку со взрослым одеколоном и ментоловой жвачкой. Рома среди всей этой тьмы, как соломинка для утопающего. Как островок чего-то домашнего и такого забытого, умиротворенного. Сравнимо с давними вечерами, когда мама и папа еще не ссорились каждый день, Оля не плакала навзрыд всю ночь, а лес не был гиблым и безвозвратным местом. Сравнимо с счастьем. Вот только Антон постоянно забывает, насколько мимолётно оно для него. Прямо перед Ромой вырастает тень: уши длинные, рот зияет бездонной дырой, а глаза пустые, оттого и пугающие. Просверливают взглядом такую хрупкую и маленькую фигурку. Рома стоит неподвижно, словно завороженный пугающей аурой. Антон срывается на бег, пытается достать, дотянуться до рукава чужой куртки и утащить туда, где безопасно. Куда-нибудь подальше отсюда, подальше от этого ненасытного демона. Но ноги словно прирастают к земле, а изнутри всё пожирает животный страх. Антон слишком поздно замечает, что тени уже обвили его руки и ноги полностью, лишив тело любой возможности пошевелиться. Все равно дергается судорожно, — лишь теряет последние силы — намереваясь освободиться, спасти... Дотянуться. Всё последующее проносится перед глазами так, будто бы кто-то всё-таки возобновил ход времени, но оставил его чертовски медленным и липким. Антон наблюдает за тем, как силуэт Ромы пропадает в пасти чудовища, и из груди его вместе с отчаянием вырывается крик. Громкий, страшный, обреченный, пропитанный горечью. И даже он испаряется, впитывается в ползущий мрак. Антон чувствует, как по щекам стекают холодные слезы, и, как ноги и руки наконец освобождаются, падает на колени, как сломанная марионетка. Все еще смотрит вперед — туда, где несколько вечностей назад стоял Рома вместе с Хозяином Леса и где сейчас красуется лишь молчаливая пустота. Собственные ребра давят на сердце, и то заходится в бешеном ритме, как замученная птица в клетке. Антону хочется вырвать его из груди, лишь бы ничего не чувствовать. Последняя искорка надежды тлеет, потухает. Ветер гуляет вокруг столбов, шуршит мертвыми листьями, несёт далекий зов, что постепенно становится громче. Голосок всё такой же елейный и звонкий, приторно сладкий, как и четыре года назад. "То-о-о-ша" А следом доносится смешок, совсем рядом, будто бы за соседним деревом. И снова улетает дальше, пока ветки стукаются друг об друга в похоронной мелодии. "Не бойся, тебя Он не тронет" По щекам всё еще текут ледяные слезы, а голос Алисы звучит так далеко, так призрачно и противно. Антон сжимает кулаки, костяшки бледнеют, а руки трясутся, будто бы от холода. — Ненавижу, — произносит едва слышно, — ненавижу, ненавижу... Собственную слабость и беспомощность. Этот проклятый лес и всех его обитателей. Повторяет одно единственное слово, как мантру, продрогшие губы едва двигаются, а перед глазами плывет. В груди сердце бьется чуть слышно, а пустота поглощает всё изнутри, оставляя лишь боль и осколки счастья, что впиваются лезвиями между рёбрами. "Тоша" Слышится прямо перед лицом, и, если б не слезы, Антон наверняка бы увидел лисью морду и хитрые глаза, что огнями пролезали в самую душу, потроша там все. "Тоша" — Ненавижу, — ее он ненавидит больше всего. За то, что когда-то увела в лес, обрекая на дальнейшие страдания. За то, что забрала у него всё. — Ненавижу! Хриплый болезненный крик вырывается из груди вольной птицей, и сначала кажется, что даже ребра треснули от его мощи. Из горла вылетают отчаянные, загнанные всхлипы, Антон обнимает себя за плечи, стараясь сжаться, превратиться в маленький комочек и поскорее исчезнуть. Боль разгорается где-то в легких, а тьма вокруг кружится чернильной воронкой. "Тоша"

***

— Тоша, еб твою мать, проснись! И всё вокруг исчезает, разбившись о знакомый голос. Нет больше деревьев и завывания ветра. Лишь тёмная комната и полумесяц за окном цвета серебра. И Рома под боком лежит, на локтях приподнявшись, смотрит обеспокоенно и слегка испуганно. Антон моргает несколько раз, окончательно прогоняя остатки миража и звонкий девичий голос из своей головы. — Ты плакал во сне, — и действительно: подушка уже слегка влажная, а на щеках всё еще неисчезнувшие дорожки. Антон думает, что кошмары в последнее время всё страшнее и страшнее. Так и норовят протиснуться в беспечную реальность и разрушить всё то, что он приобрёл за эти четыре года. В последнее время кошмары наглеют. Покушаются на самое дорогое. Антон тихо всхлипывает, сонно трет глаза и придвигается ближе. Утыкается носом в чужую грудь, как слепой беззащитной котёнок, и запах табака и ментола ударяет в нос, дарит какое-то неожиданное спокойствие и безмятежность. Антон слушает чужое тихое сердцебиение, пока собственное сердце намеревается разбить ребра и, по ощущениям, вырваться из плена костей и устремиться к Роминому, чтобы убедиться, прочувствовать, что с ним действительно всё в порядке. Рома зарывается в светлые кудрявые локоны, успокаивающе гладит по спине. Целует аккуратно в висок, слыша очередной всхлип. — Снова? — говорит таким тоном, что только им двоим понятно, что же произошло. Говорит обеспокоенно, слегка устало и хрипло из-за оборвавшегося сна. Антон часто кивает, сжимая руками Ромину футболку крепко-крепко, боясь, что события кошмара воплотятся в реальность. Что Рома исчезнет в лапах чудовища навсегда, если Антон хоть немного ослабит хватку. Почти минуту они лежат молча: Антон старается унять собственную дрожь, Рома не давит на него, задумчиво рассматривает пшеничные волосы, что в лунном свете переливались сверкающе-снежным. Стрелка настенных часов медленно ползёт к пятёрке. Весь дом ещё дремлет, не побеспокоенный тенями страшных монстров. Только Антон нормально не спит из-за них почти неделю. А у Ромы слишком чуткий сон, чтобы не замечать всё это. — Они забрали тебя, — шепчет Антон в изгиб чужой шеи, руки непроизвольно сжимаются в кулаки, — а я ничего не мог с этим поделать. Просто наблюдал, а потом Алиса..., — из глаз снова катятся горячие слезы, в горле застревает ком невыплаканного отчаяния. Рома аккуратно отодвигается, смотрит в чужие голубые глаза и соприкасается носом с чужим веснушчатым. Берет бледную ладонь в свою и переплетает их пальцы. — Что бы ни случилось, я всегда буду рядом, — голос тихий, едва слышимый, но уверенный и серьёзный. — И никакая мразь не посмеет нас тронуть. А если и попытается, то мигом об этом пожалеет, — рука сжимается сильнее. — Так что не беспокойся и спи, Тох. Я поохраняю тебя. Антон выдавливает из себя слабую улыбку. Сердце в груди всё ещё ноет, страх забирается в щели между ребрами, отвратительно их склеивая. Но сейчас всё это заглушается, меркнет по сравнению с таким теплым голосом и ласковыми объятиями. В голове вертится детская наивная мечта о счастливом завтра и, как пелось в старой песне, о прекрасном и нежестоком далёко. Хрупкие, как антикварное стекло, грёзы, что уже не раз давали трещину, вновь сияют в свете луны. "Вокруг всё еще творится какой-то пиздец" — как говорит Рома. Пропавшие дети всё еще не найдены, а лес и его обитатели подозрительно притихли, появляясь только в образе ночных кошмаров. Все вокруг шепчутся, явно имея свои догадки о событиях таких давних, но не действуют, а лишь трусливо сидят в своих норках, поджав ушки. И кажется, будто все в деревне знают о ненормальщине, что происходит совсем рядом, но упорно молчат. У Антона пропало детское желание играть в храброго сыщика. После того, что они пережили, сколько раз были на волосок от гибели, каждый перехочет. Антон не герой. Он — обычный парень, что когда-то переехал в это проклятое место. В душе он всё ещё маленький беззащитный мальчик, на чьи хрупкие плечи взвалился слишком тяжкий груз. Тревога, боль, страх — его вечные преследователи, что не дают позабыть о себе надолго. Следуют по пятам, скрываясь за каждой дверью и готовясь выпрыгнуть в самый неожиданный момент. Рома целует его в светлую макушку. И кажется, что метаморфическая дверь, за которой прячутся кошмары, никогда не откроется. Антон улыбается так забыто, так по-детски счастливо. Рома не видит этой улыбки, но чувствует ее и хочет, чтобы она появлялась на чужом лице чаще, чем холодные слезы. — Я люблю тебя, — шепчет Антон едва слышно, мгновенно проваливаясь в сон. — Я тебя тоже, — еще тише. Рома укрывает Антона одеялом, чувствуя, что сердце парня наконец стучит спокойно.