Крадя сезон красных листьев

Они встречаются в деревне Момидзи на горном перевале в середине сентября. Саске сразу определяет в ней куноичи, но только при столкновении в хлебной лавке — знакомую ему куноичи. Одежда серая, неприметная, протектор отсутствует. Узковатые плечи по отношению к широким бёдрам, крупные ноги и мелкие, будто детские, ладони. Волосы иссиня-чёрные, тяжёлые, скатывающиеся по белым костистым плечам как шёлк на руке портнихи. Глаза бесцветные. Она моргает удивлённо, и едва заметно, как переводит взгляд из-под прямой чёлки. Саске опускает в лёгком оттенке узнавании брови. Хьюга Хината. Он надеется, что она идёт дальше через перевал, на территорию страны Лесов, и не станет здесь задерживаться, задавать лишние вопросы. Она же надеется, что он не станет забирать с прилавка последнюю булку чёрного хлеба со злаками. Над лавкой пекаря на фоне водяно-голубого неба покачивается с шелестом ветка клёна. Ещё зеленоватая крона, начинающая темнеть, поигрывает рябыми лучами света по земле, лицам, свесам лавок. Они в полном молчании обмениваются кивками приветствия: Хината — порывисто переломившись, прижав мелкие ладони к животу; Саске — убрав обратно под плащ протянутую руку, наклонив с промедлением голову. Когда поднимают взгляды обратно, вместо слов — шум ветра в листве. Саске помнит её имя только потому, что Наруто в одном из писем упомянул — начал встречаться с ней, думает о женитьбе. Странное стечение обстоятельств: встретиться за много миль от Конохи с его невестой. Саске три года в путешествии, Хината… Хината просто находится здесь. У Хинаты начинают дрожать ресницы, она от неловкости затянувшейся паузы скованно заламывает себе пальцы, мечется взглядом по земле. Потом, бегло отследив маршрут от спрятанной руки Саске под плащом до булки чёрного, робко-вопросительно кивает на прилавок, немо спрашивает — будет ли брать. Саске понимает неозвученный вопрос, моргает, косится на полку. Качает головой. Снова порывистый поклон — благодарный — скатываются пряди с плеч. Поспешно распрямляется, протягивает несуразно-маленькую ладонь к полке, хрустит крафтовым пакетом и укладывает хлеб в корзинку, подвешенную на остром локте. Саске провожает взглядом скрывшуюся за перьями зелени булку чёрного. Не то чтобы он сильно избирателен в еде, но этот хлеб ему понравился. Жаль. Хината моргает потерянно, оглядывает его — её взгляд больше ощущается кожей, чем заметен по движению белых зрачков — и поджимает с оттенком неуверенности пальцы на руке. Саске отводит глаза от корзинки, прикрывает. Выдыхает бесшумно, приоткрывает и кивает в немом прощании — ему нужно идти. Хината понимает его с лёгкого покачивания прядей у лица при кивке: вскидывает ладони, помахивает ими суетно — “нет-нет, всё хорошо, рада была встрече” — затем и сама в третий раз переламывается в вежливом поклоне, держит его едва не под девяносто. Саске отходит от лавки, аккуратно отводя плечи и пробираясь через толпу. В толпе он слышит шепотки, что напрасно было идти сюда во вторник — вероятно, день, когда пополнены запасы во всех лавках, оттого так многолюдно. Слишком многолюдно. Не ожидаешь встретить знакомую куноичи. Вместо чёрного хлеба Саске берёт рисовый, хотя ему не нравится этот сорт из-за сладковатости. Но это не важно. На выходе с площади он снова замечает её — узнаётся сползающая полоса отблеска по длинным чёрным волосам. Саске моргает, замедляет шаг, и Хината, перехватившая корзинку обеими руками, оглядывается рефлекторно из-за плеча, вздрагивает и откровенно-наивно вскидывает брови — они опять пересекаются, хотя попрощались. Им приходится в неловкости повторно друг другу кивнуть, податься вперёд плечами в лёгких поклонах — здороваются второй раз за день. А двадцать два года до этого ни разу не здоровались: хотя в детстве могли видеться на редких собраниях кланов Конохи, хотя вместе учились в Академии в одном классе, хотя они оба близки ему… Слишком много “хотя”. Подходя ближе, Саске оглядывает второй раз Хинату. Думает. Оценивает. Наверное, мысли о чужих вкусах и понятии женской красоты должны были появиться раньше, хотя бы зачатками, но Саске ловит флёр нового, шаткого, неприятно прохладного — он впервые рассматривает кого-то, пробует вычленить последовательно приятные черты. Брюнетка. Глаза, как и у всех Хьюга, отталкивающие, нечитаемые. Саске останавливается напротив неё, смотрит. Больше ничего. Наверное, Наруто нравятся брюнетки. Или большая грудь. Или робкие. Хината неуверенно дёргает уголком губ, улыбается несмело. Щурится в смущённо-неловкой улыбке, машинально дёргает свою мелкую ладонь ко рту — хочет прикрыть. Саске выдыхает, опускает чуть ниже брови. Он уже давно не верит, что хоть в чём-то правильно расценивает человеческие поступки — в такое твёрдо веришь с двенадцати до шестнадцати — но с Хинатой словно читает бегущую строку в новостях. “Так забавно, вроде только попрощались… Это было поспешно, да?” “Мы на одной площади, очевидно, что столкнёмся”. “Совсем как прохожие”. “Да, прохожие”. Молчат, смотрят друг на друга. Хината — улыбаясь робко за поднятой ладонью, Саске — немного расслабив плечи. Обменявшись понимающими кивками, они ступают уже вместе по тесной улице. Идут неспешно, держат меж плечей вежливую дистанцию, смотрят перед собой. В её руках покачивается корзинка, в корзинке — перья лука, на луке — матовый отблеск осеннего солнца. Так будет правильнее: пройтись вместе со знакомым, спросить, как оказался здесь, что делал, как дела. Каблук Хинаты постукивает по брусчатке главной улицы. Саске не видит смысла в этих вопросах. Его не очень интересует, что делает здесь Хината (самый вероятный ответ на миссии или по личным делам), чем занята(очевидно — покупала продукты), как у неё дела (Саске не имеет представления о её делах, нет смысла занимать время вопросами, которые не дадут полной информации). Поэтому всё, что он может, из понятного ему кодекса вежливости — идти рядом. Хината смотрит вперёд. Старается улыбаться воздушно, непринуждённо, но что-то в её бледном лице сковано напряжением. Брусчатая улица ведёт в центр деревушки — небольшая площадь, где по центру раскидывается клён. Старый, с ломано-угловатыми ветвями. Местная достопримечательность. Рябая тень от его кроны ложится мягким волнением на выпирающие камни площади. Они синхронно останавливают шаг. В центре всех дорог проще расходится. Саске поднимает голову, чуть щурится от яркого луча, выглянувшего из-за листвы. Размашистая шапка листьев клёна темнеет по контуру, багровеет, а внутри, как светом свечи из-за тонкой бумаги андона — слепит жёлто-зелёным, догорающим и уходящим летом. Сезон красных клёнов. Этой осенью Саске планировал вернуться в Коноху и попробовать: остаться, найти оборванные нити связей, посмотреть и увидеть в когда-то покинутой деревне “дом”. Он пришёл, выпил зелёного чая в старой чайной на углу и понял, что само слово “пробовать” говорит за него больше, чем он сам. Он хотел попробовать, потому что дал слово Сакуре: перед ней слишком много его ошибок прошлого, это часть его пути — по-новому взглянуть на то, что он раньше безжалостно обрубал. Сакура взглянула на него спустя несколько лет: из-за плеча, бегло, была занята. Саске подождал её в чайной, смотрел в центр чашки — из неё, как сейчас из кроны клёна, пробивался увядающий цвет недалёкого лета, юности. Но затухал. Багровел. Саске привык планировать. Ставить цели. А когда цели изживали себя, после них оставалась до ужаса пресная пустота. Он допил чай, хотя не любил допивать остывшее, под слова Сакуры о том, что она не может уйти сейчас: у неё на носу проект с детским центром, если она сейчас покинет деревню, не факт, что представится ещё один удачный шанс. Саске её понял — за целью нужно следовать всегда, в этом, кажется, был смысл любой жизни: неходящему ребёнку до цели встать на ноги и пойти, зерну — проклюнуться сквозь почву и тянуться к солнцу, пока не срубят как столетнее древо. Саске понял её и ушёл. А планы остались. Но для какой цели? — Скоро сезон красных клёнов, — тихо, будто мяуканьем осипшего котёнка, говорит женский голос рядом, вырывает из мыслей. — Красивое время. Саске моргает, переводит взгляд на стоящую рядом Хинату. Тоже смотрит на догорающее сердце лета в листве клёна. В её бесцветных глазах свет преломляется будто бы иначе: их заволакивает сплошным отблеском, бельмом отражения, едва видимый блёкло-лавандовый цвет радужки сливается с чистотой белого белка. Она моргает, тёмные ресницы на круглых, как у лани, глазах хоть как-то оживляют лицо. Переводит взгляд — отблеск перекатывается. И вдруг — она смущается, вскидывает высоко брови, округляет и без того круглые глаза. Саске вскидывает в ответ невысоко брови в немом вопросе. — Что? — Кажется, это наши первые слова друг другу… Саске застывает. Думает, осознаёт. И вправду: как они ни разу не здоровались за двадцать два года, так сейчас за первую встречу тет-а-тет они только сейчас заговорили. Саске всё это время молчал с ней. Не говорил лишних слов, не задавал вопросов — беззвучный диалог в шелесте листьев. Он за много лет путешествия привык молчать по большей части. Когда выходил в люди — говорил не более двух-трёх фраз и снова замолкал. Это не казалось странным. Странно, что первая случайно встреченная куноичи, чьё имя он с трудом поднял из недр памяти, тоже молчала. Не говорила лишних слов, не задавала вопросов. Саске моргает, опускает брови, смотрит в белые зрачки напротив. Хьюга Хината. — Да, — подумав, он замечает, как уголки её губ приподнимаются в лёгкой улыбке: немного детской, нерешительной. — Хороший сезон. Хината кивает утвердительно, более честно-активно угукает и снова переводит глаза на клён по центру площади. Саске с запозданием отводит взгляд обратно. В следующие два месяца клёны потемнеют, зальются алым. С ними вспыхнут и догорят остатки юношеских связей, влюблённостей, целей, планов. А встреченное молчаньем, понятным лишь двоим и красным листьям — расцветёт. Хината не сразу скажет, что она уже как полгода не названная невеста Наруто, а Саске не признается, что от отказа Сакуры ему стало легче. Они расстаются в конце ноября у предгорья Шираюки, крадя сезон красных листьев только для себя.