Грибы

«Вот провожу вас до Шляпника с Зайцем, и до свиданьица…» Саблезубое порождение похмельного бреда безумной кошатницы куда-то сгинуло, и Дункан был этому только рад. Заставить себя разговаривать с летающим котом он так и не смог, мозги не настолько съехали. Пока, по крайней мере. Только Митос может спокойно вести беседу с бредовыми тварями этого мира. Кстати, а куда, собственно, подевался Старейший? Какого беса тут опять происходит?! Тропинка, по которой их вёл полосатый монстр, обогнула здоровенный дуб – в листве кто-то гнусно хихикал и светились бельмами глаз здоровые такие жёлуди, – повернула, открыв взгляду опушку с расписным домиком. Белые, будто сахарные наличники, облицованная изразцами труба. Тёмное, похожее на эбеновое, дерево стен. Странный дом, игрушка какая-то, а не место для жилья. Перед домом длинный стол под когда-то белой, а теперь изображающей извалявшегося в грязи далматинца скатертью с широким кружевом по краю. «Это если бы у далматинцев пятна были коричневые. Но они-то не коричневые, а чёрные. Значит, скатерть – не далматинец, а корова какая-то пегая», – подумал Дункан и чуть не упал: скрутившая сознание мысль заставила замереть на середине шага. Горец яростно замотал головой. И стол внезапно оказался совсем рядом. Чашки какие-то, одни в пёстрых цветах, другие белые в потёках чёрного или зелёного, ну надо же, ещё и фиолетового чая; толстые офисные кружки (они-то что здесь делают?!), а рядом саксонский фарфор. Целые чашки, битые чашки, чашки, похоже, обкусанные? Блюдца и ложки в крошках и липких каплях варенья. Молочник с сахаром, вон, крупинки сыплются через край (муравьи у них, что ли?), посреди стола супница с половником, в супнице молоко. А сам стол изгибается, будто не на поляне стоит, а через холмы с оврагами перекинулся. Как только посуда с него не валится? Дункана замутило: из сахарницы (не потому сахарницы, что в ней сахар, а потому, что на широком горле посудины вырез под ложку, а рядом валяется крышка, которой положено сахар от пыли закрывать) выглянула сонная мышиная мордочка с зажатой в углу рта мармеладкой. Мышь зевнула, мармеладка выпала, а серая соня, подперев лапой клонящуюся к земле (пардон, к столу!) голову, оценивающе воззрилась на Горца. – Что уставился как на невесту, мон ами? Любишь слова на «н»? Носок, Никарагуа, новость, номер, намасте… – Мышь, прикрыв глаза, начала сползать обратно в сахарницу, но ткнулось носом в холодный фарфор и встрепенулась. – Ненависть и неподвижность, – закончила она, старательно пуча закрывающиеся глаза. – Не желаете ли чаю, милостивый государь? Мальчики! – заверещала мышь так громко, что Дункана качнуло. – Неожиданно нам нужно немного нового чая! Всего одно слово мимо, но я могу и лучше, вот увидишь, ми амор, – мышь победно улыбнулась и рухнула, гулко стукнувшись о сахарницу изнутри. Дункан потянулся посмотреть. Мышь уютно свернулась калачиком на дне и сладко причмокивала: – Нуга, наполеон, нероли, нардек, нали-и-истники… Горец осторожно поднял со стола крышку и накрыл сахарницу. Причмокивания стихли. – Нет, всё это какой-то кошмар. Невозможный невообразимо непередаваемый. – Он устало рухнул на стул, который стоял в том единственно верном месте, куда и стоило падать. Стул удовлетворенно скрипнул. – Кошмар, если это кошмар, а это очевидно кошмар, потому что в реальности такого бреда просто не может быть. А если перед нами просто бредовый кошмар, то нужно всего лишь проснуться. Грохнув на стол перед собой катану, Горец честно попытался себя ущипнуть. Было больно, и, в общем-то, всё. Мир вокруг даже не попытался исчезнуть, как полагается порядочному кошмару. Стол, изображающий ленту мёбиуса, бестолково наставленная посуда, сахарница, из которой слышался тонкий свистящий храп... ничего даже и не думало исчезать. В отчаянии он уронил голову на стол. – Сейчас, вот сейчас или хотя бы с минуты на минуту здесь обязательно окажется Митос. Он же мне друг. Не мог же он меня здесь бросить. И вообще, если этот кошмар мог, то сейчас придёт мой друг, и мы пойдём отсюда. Дункан не сообразил, что говорит вслух. Но внезапно ему ответили: – Зачем уходить так рано? Мы же ещё не выпили чая. Весёлый голос прозвучал с другой стороны стола. От этого весёлого голоса по спине побежали мурашки размером с майского жука. Горец осторожно поднял голову. Напротив него откинулся на стуле, забросив на стол ноги в высоченных ботфортах, Хью Фицкерн. В каком-то драном камзоле и безумном цилиндре, украшенном пёстрыми лентами. Фиц качался на стуле и весело улыбался. – Оставайтесь! Мы как раз принесли свежий чай! Из под стола выплыл здоровенный фарфоровый чайник. Чайник брякнулся на скатерть, забрызгав её ещё больше. А следом за чайником на стол запрыгнул облезлый тощий заяц. Заяц нервно подёргал ушами и полез в сахарницу доставать храпящую мышь. – Приглашают к столу кого ни попадя, – ворчал заяц. – Пусть этот Длинноволосый Бошкотюк отколупает нам от домика шоколадок. С чем чай-то пить будем? А у него гляди какой подходящий ножичек. Очередной чудесатый зверь вместе с домом, оказавшимся шоколадным, не заставили Дункана вздрогнуть. Он уже был на ногах, готовый перемахнуть стол. Только почему в глазах друга он видит интерес, но ни капли узнавания? – Фиц, это действительно ты? – Я это действительно я, – улыбнулся Фицкерн, – но кто цыц и где фиц я разуметь не обладаю. – Тебя зовут Хью Фицкерн, – понимания во взгляде друга не прибавилось, и Горец попытался ещё: – Ты англичанин. Мы познакомились с тобой в Вероне в тысяча шестьсот тридцать седьмом. Ты что не помнишь? Фицкерн нахмурился. – Вас интересует моя личность? Один милый мальчик в платье сказал, что касаться личностей в разговоре – это неприлично! Я же не спрашиваю, действительно ли ваше имя Длинноволосый Бошкотюк? А вдруг вы на самом деле Растопырный Шееразрубай? – Фицкерн прищурился, пристально вглядываясь в потенциального Шееразрубая. – Я Дункан МакЛауд из клана МакЛаудов! А ты – мой друг Хью Фицкерн! – Друг мой, твой, их, – глаза Фицкерна забегали из стороны в сторону. Руки взмахнули, словно задавая оркестру тон. – Лег под камень и затих, Потому что всё на свете – пых! – Одним невообразимым движениям он перетёк со стула сразу на стол. Брызнули во все стороны разлетающиеся осколки посуды. – А я с вашего непозволения от века именуюсь Шляпником. Будем знакомы! Фиц подбоченился и приподнял шляпу (Горец онемел!) вместе с головой. Нет, кровь не хлынула из раскрывшейся с влажным чмоком шеи, заливая затрёпаный камзол. Просто голова висела, оттягивая жёсткие поля шляпы, и продолжала улыбаться. Потом перестала улыбаться, когда оказалось, что в глазах гостя плещется ужас. – Вам не нравится подарок нашей королевы? – Шляпник с чавкающим звуком водрузил голову на место. – Должен признаться, это действительно неудобно. Бывает всякое. Но я понял, – он лучезарно улыбнулся. – Главное – не засыпать стоя. Тогда не придётся искать голову в кустах. Или участвовать в королевском крокете. Хотя, – он смущённо улыбнулся, – королева предпочитает ежей. Говорит, у них лучше накат. Издалека послышался собачий лай. – Как не вовремя, – Шляпник спрыгнул со стола, оказавшись рядом в МакЛаудом. – Ну-ка съешь. И он сунул в изумлённо раскрытый рот кусок изразцовой шоколадки. Бешеная сладость, казалось, сплющила мозг, стул за спиной взбрыкнул как норовистая лошадь, и, подбадриваемый его пинком, Дункан рухнул на стол. Скатерть мгновенно выросла, заменив собой окоём. Кто схватил его за шкирку, Горец не видел. Но вот навстречу ему летит уже знакомая посудина, а сверху гремит: – Посиди-ка пока здесь. И следом звенит о фарфор сталь катаны. Пока Соня и Мартовский заяц о чём-то спорили со сворой прикоролевских хлебателей, Шляпник баюкал на руках пузатую сахарницу. Тропинка, нет, теперь это был глубокий и быстрый ручей, принял импровизированный корабль, и Шляпник кинул лишь один взгляд на уплывающую посудину. – Хорошей дороги, друг мой. Надеюсь, долго не увидимся.