Сбежавшая невеста

Тихий, но достаточно звонкий, чтобы услышать, шелест очередной перевернутой страницы. Завывание вьюги за окном. Потрескивание из недавно затопленного камина. Звуки, много звуков. Если обращать на них внимание, это можно назвать... Уютом? Уже год как Леви живёт так, а до сих пор привыкнуть не может. К звукам, которые вызывают не нервное напряжение, потому что это не звуки взрывов и разрывающейся на куски плоти боевых товарищей. Это звуки спокойствия, дома, мира. Мира, за который он воевал, и ради которого так много потерял. Леви ожидал всякого, но точно не спокойствия. Слишком много воспоминаний. Думал, душить будут. Думал, дышать спокойно не дадут, не то что спать по ночам. Ан нет, видимо костлявая сука-судьба всё таки пожалела: "Бог с тобой, сильнейший воин человечества, хватит тебе войны". Сказал бы спасибо, да не умеет он благодарить. Хватит так хватит. Давно уже научился принимать всякое дерьмо и не дерьмо как должное. Без сожалений. Стук в дверь прерывает вечернюю рефлексию. Сначала тихий, робкий. Потом настойчивый, уже более громкий. "Кого это там занесло?" — проносится в голове мужчины. Гости в скромном жилище бывшего капитана Разведкорпуса — явление столько же редкое, сколько снег в июне. Ну, разве что марлийские детишки заглядывают порой, да катают его по отстроенной набережной. Привязались Габи с Фалько, сначала раздражало, не привык. Потом рукой махнул — пусть помогают, лишним не будет. Не заметил, как сам привязался. Такова уж его участь, видимо, прикипать к молодняку, за которого ответственность берёт. Хотя за этих ответственность брать и не нужно. Леви открывает дверь. И застывает. Мало того, что кто-то заявился в дом к нему, в бурную пургу, так ещё этот "кто-то" - она. Микаса Аккерман, его бывшая подчиненная. Идеальный солдат, почти равный ему по силе. Мрачная девочка, у которой отключается инстинкт самосохранения, как только видит попавшего в передрягу братца. Такой он её запомнил. Но то, что он видит сейчас, выходит за все границы понимания. Микаса Аккерман... невеста? Белое, шелковое платье, красиво облегающее ее точеную, натренированную фигуру. С широким прямоугольным вырезом, открывающий вид на острые ключицы, обтянутые белоснежной кожей. Лёгкая, воздушная фата. Да, он не мог ошибиться, это Микаса, она в свадебном платье. Только волосы цвета воронова крыла, такие же короткие, как год назад, да азиатский разрез глаз выдают "старую" Микасу. Даже взгляд изменился. Так и стоят, как в землю вросшие. Смотрят друг на друга, будто впервые видят. Она плачет. По щекам расползаются струйки, собирающиеся каплями на подбородке — так и норовят замерзнуть от лютого холода. Это приводит в себя, Леви пропускает девушку в дом, закрывает дверь, опуская ставни. Оборачивается. Она стоит, нервно теребя край платья, не знает куда глаза деть. Да уж, к этому его жизнь не готовила. — Садись, я заварю чай. Она вздрагивает. Уже успела забыть этот низкий, бархатистый баритон. Он заставляет собраться, прямо как в старые добрые. Она садится в кресло, пытается собрать мысли воедино. Решение придти именно к нему — что-то безумное, непонятное, но... правильное? Она чувствует, что так нужно было, что он должен понять. Ну не выставит же за дверь, в конце концов? В любом случае, уже терять нечего. Звук звякнувших о деревянный стол чашек выводит её из раздумий. Вот он, тот самый взгляд с оттенком металлик. Холодный, непроницаемый, заставляющий сжаться внутренности. Она никогда его не боялась. Скорее чувствовала силу, власть. Сначала признавать не хотела, но всё таки доверие тоже. А тут... страшно. Что скажет, что подумает? Почему это вообще важно? Неужели отчаяние настолько сильное. — П-простите, я... — Да ты вся продрогла, отродье, — перебивает её Леви, замечая дрожь и промокшую ткань платья. — Я нагревал воду для себя — она еще горячая, шуруй. Сменную одежду дам. И никаких возражений, — добавляет он, не давая ей и слово вставить, — я не собираюсь слушать тебя с полным носом соплей. Это приказ. Она слушается, шуршит изрядно промокшим платьем по полу, пока направляется в его ванную. Думать ни о чем не хочется, не то что возражать. Возвращается, когда он расправляет тёплое одеяло. Видимо, для неё. Накрывает, заставляя убедиться в догадке. С чего такая забота? — С чего такая забота? — будто читая мысли, спрашивает мужчина. — Я не изверг, Микаса. Не нужно смотреть на меня как кролик на волка. Расслабься и объясни наконец, что произошло. Он назвал её по имени, это сбивает с толку. Но она берёт себя в руки. — Это сложно объяснить. Пообещайте, что не станете осуждать... — И не думал. — Хорошо... Я вышла замуж за Жана. Точнее, должна была выйти. Сегодня. Я... я не смогла. Думала, что получится. Получится наконец начать жить, как человек. Без этой давящей ответственности, которую наложила на себя сама с тех пор, как Эрен спас меня. Я не смогла его спасти. Долго не могла это принять. Мне было больно, я чувствовала, что не заслуживаю счастья без него... Все это она говорит быстро, даже тараторит. То ли боится чего, то ли выкладывает все как на духу - все, что во время побега в голове успела прокрутить. Удивительно, но она уже не плачет. То ли чай, любезно предложенный Леви, успокаивает, то ли он сам. То ли выплакала свое, то ли обстановка вокруг умиротворяет и очищает разум. Он слушает, этого достаточно, чтобы продолжать. И Микаса продолжает, укутавшись в одеяло посильнее, уже более спокойно: — ... Так продолжалось полгода, возможно, чуть больше. Я пыталась приноровиться к действительности — обустроила дом, ухаживала за садом, ходила на рынок, присматривала за могилой Эрена. Но ничего не чувствовала, жила по инерции, просто делала хоть что-то, чтобы мысли не душили. Однажды ко мне зашёл Жан, принёс кое-что из продуктов, немного вина. Это был первый знакомый за полгода, которого я увидела. С Армином мы общались только письмами. Мы разговорились, Жан вёл себя очень осторожно, не спрашивал лишнего, и я была благодарна ему за это. Меня его визит немного растормошил. И я ошибочно ухватилась за это. Меня резко сковал страх остаться одной. Никогда не посещал, а тут под дых ударил. Жан хотел быть рядом, это было видно. И я позволила ему это. С ним было комфортно, мне полегчало. Но... я до сих пор ничего не чувствовала. Порой ловила себя на мысли, что поступаю с ним не честно. Он искренне хотел быть рядом, а я только хваталась за него, как за соломинку. Он любил меня, а я не могла дать того же. Прошло время, он сделал мне предложение. Я согласилась, хотя с моей стороны ничего не изменилось. Я не эгоистка, я правда благодарна ему за всё, что он сделал для меня, но это было единственное, на что я оказалось способна... Я решила не зацикливаться на этой мысли, взлелеяла надежду, что в браке что-то изменится. Но когда я увидела то, каким взглядом он смотрит на меня, пока я шла к алтарю, я не выдержала. Это была надежда, искренняя такая, нежная, глубокая. И она потухла, как только я начала отходить назад. Дальше всё как в замедленной съемке: разворот, движение к выходу, глухие возгласы, вой ветра, много снега, холод и пустота... Почему-то я знала, куда бежать. Доверилась чувству. Я помнила, где вы живете — Габи рассказала, когда мы встретились на рынке. Я тогда так и не воспользовалась предложением зайти к вам на чай, а тут... Простите, вы не должны были всё это выслушивать. — Это уже мне решать, Микаса, — чеканит Леви. — Не извиняйся за то, что уже не можешь изменить, - добавляет мягче, заметив ее настороженность. Молчат. Она осмысливает сказанное, он — услышанное. Впервые она так открыта, а он так слушает. Необычно. Необычно, когда закрытые люди впервые говорят не по необходимости. Необычно слышать её откровения. Оказывается, эта мрачная девочка с его бывшего отряда хранит в себе океан боли, невысказанных надежд и мыслей — все это она держала внутри долгие годы, а теперь захлебывается. Раньше они не видели в разговорах необходимости — как заведённые машины, каждый выполнял свою роль. И после войны ничего не изменилось. Безусловно, они помнили друг друга. Но это была лишь констатация факта — когда то воевали бок о бок и всё. А сейчас словно переломилось что-то. Он чувствует — их связывало нечто большее. Нет, не любовь. Он не знает, что такое любовь, а ее все еще не оставляет старая привязанность. Скорее родство. Внутреннее, душевное, не Аккермановское. Будто они могут понять друг друга, что бы не случилось. Возраст, опыт, клан — теряют значение, их связь вне времени и обстоятельств. И почему раньше не замечал? И тут же пронзает — замечал. Но не придавал значения. Множество раз он не позволял ей лезть на рожон, усмирял ее пыл, останавливал на пути к неотвратимому. Казалось бы, сдалась ему эта взбалмошная девчонка, даром что сильная. А началось все еще тогда. Понимает он ее. Сам скорее существует, чем живёт. Правда, никто в невесты не напрашивался, но всё же. Микаса смотрит и понимает: а ведь он тоже так и не научился жить по-человечески. Границы "офицер/подчинённая" уже давно стёрлись под влиянием обстоятельств. Теперь они обычные люди. С маячившей где то далеко в прошлом славой сильнейших. Может поэтому он сейчас кажется более доступным, а она хочет открыться. Не знает, нет ответа. Но чувствует — она выбрала правильного человека. Он всегда знал, что сказать. Не кичился красноречием, но убедить умел. Пары сухих фраз, но в его стиле, хватало, чтобы взять себя в руки и идти вперед, остудить эмоции, и начать действовать с холодным расчётом. И сейчас она ждёт, что он скажет. — Я не силён в поддерживающих речах, но что-то мне подсказывает, что ты и не ждала их. Могу лишь сказать, что я понимаю тебя. Не во всём, но одно я знаю точно — мы чертовы грешники, которых не могут отпустить призраки прошлого. И до конца они никогда не оставят, мы оба это должны понимать. Что делаю я? Ничего, Микаса. Просто существую. Слишком спокойно вокруг, пустота утягивает. Можно бороться, да наборолся уже. Просто принимаю неизбежное. Уверена, что обратилась по адресу? Ты ждешь чего-то? Молчит. Вот вопрос, которого она так боялась. Что делать дальше? Как объяснить то, что она чувствует? — Леви, вы… Вы всегда знали, почему поступаете так, а не иначе? — Этого нельзя знать всегда. Бывают ситуации, когда некогда думать. — Вы только что ответили на свой вопрос… Я не знаю, но уверена, что вы тот человек, к которому я должна была в итоге прийти. Это странно? - Скорее непонятно. Но в чем-то ты поступила правильно. Нельзя давать надежду, которую не сможешь оправдать. И если тебе было некуда возвращаться, что-ж, выгнать тебя я уже не смогу. Тем более, в таком состоянии. Живи пока у меня. А там видно будет… Черт, отродья, совсем распоясались, — внезапно шипит Леви, глядя куда-то в сторону от Микасы. — Что? — не понимает она. И смотрит в то же место. — Габи с Фалько. Раз видела девчонку, наверняка та проболталась, что ко мне ходят, - объясняет Леви и вытаскивает из угла кресла пару чашек с засохшими остатками чая на дне. Морщится, бурчит себе под нос, — Старый дурак, не заметил. Тц… И как только эти оболтусы умудрились запихать чашки именно сюда. Хрен отмоешь теперь. — Вы совсем не изменились, капитан, — отвечает Микаса, невольно улыбаясь. — Не могу сказать того же о тебе, — прищуривается он на мгновение и смотрит ей в глаза. — Возможно… Спасибо. Они ещё долго будут разговаривать. Потом она заснет у него на плече. Некоторое время он будет думать, что случилось и что с этим делать. Этот вечер кажется чересчур нереальным. Будто сейчас проснётся, снова один, обманутый безумными играми сознания. Кто бы мог подумать… В какой-то момент мозг перестаёт искать ответы на такой объем вопросов и он идёт к себе. Завтра решит, что делать дальше. Оба решат. На сегодня потрясений хватит. А тем временем не закрытая книга останется лежать на столе, камин потухнет, буря затихнет. Одно только останется неизменным — тихо сопящая девушка, несколько часов назад сбежавшая с собственной свадьбы.