Лето, плавки и любовь

–Осаму, не отставай. — Куникида делает пол оборота за спину, посматривая на, плетущегося за ним, шатена. А Дазай, похоже, перестает слышать мир, окруживший парня с легким вечерним ветерком, проходящийся по голым щиколоткам, залезающий фантомными пальцами под свободную футболку, что нагло взялась с полки вещей Доппо и также просто наделась на худощавое, но вполне крепкое, тело, не боясь получить очередного нагоняя от младшего, зная, что тот, по правде, нисколько не против чужой шалости, избыточным ворчанием только сохраняя строгий вид, щекотливыми ощущениями проходится по оголенным, без лишней марли, ребрам, задевая старые шрамы, отчего Осаму, периодически дергается, покрываясь мурашками, током пробегающееся по торчащим, словно крылья ангела смерти, лопаткам. Кареглазый не замечает и, недавно окутывающее, но постепенно покидающее горизонт, солнце, ново взятой кистью с краской окрашивая холст небосвода в розовый, добавляя тонкими линиями красного с оранжевым, смочив холст пролитой водой, смазывая акварель воедино, создав очаровательный вид, лишь насвистывает под нос мелодию излюбленных песен, что по несколько раз прокручивались на повторе в наушниках. Бывший мафиози идет следом пингвиньим шагом и шаркает шлёпками, не удосужившись хоть немного выше поднять стопы для правильного вида ходьбы, скользит по дороге, словно по льду, чем раздражал блондина, колебля бедные барабанные перепонки и голову идеалиста, почему тот злобно фыркал, хмуря выгоревшие брови, сверкнув стеклами очков, отлившие от бликов закатным алым, уже подумывая попросту взять на руки худощавую тушу, опрокинув на плечо мешком из-под картошки, к сожалению или счастью, оказавшийся пустым, либо, как в рабочее время, обхватить грубыми ладонями шею, придушивая Осаму. Дазай обращает внимание лишь на рычащий голос любимого человека, отправляя взгляд древесных глаз в Доппо, слегка вытягивая лицо в подобном себе изумлении, начиная хлопать веками. Непонимание моментально сменяется улыбкой рыжей прохвостки лисы, что растягивается от конца до конца, как бы та не задела уши, а с уст несется в даль и разносится эхом смех старшего, схожий с перезвоном новогодних бубенчиков, часто висящие на елке в качестве украшения. –Ладно тебе, Доппо, мы же никуда не спешим. — Дазай подбегает сзади и виснет на шее возлюбленного, растягивая гласные у произнесенных слов. –Или снова составил идеальный план на вечер? Разве ты не согласился оставить блокнот, пока мы наслаждаемся отпуском? –Тебе не отчего отдыхать, бездельник. —Куникида вздыхает, бестактно оставляя вопросы без ответов. –Бука.

***

Доппо ненавидел внезапности, неважно, будут ли они в работе, в виде добавочных отчетов, поставленные огромной гурьбой на край стола, сотрясая деревянную крышку тяжестью груза, или в отдыхе, в любых случаях его, четкие цели катились в бездонные края бездны в один миг. Но, если с Директором спорить — это, мало того, что себе дороже, еще и совестливая душа загрызет маленькими, но острыми, клыками и растерзает коготками саму же себя, то с Дазаем... –Куники-и-ида-кун. — в двери агентства врывается лохматая, уже до дыр изученная, макушка. Помяни черта, что называется. –Я весь во внимании. — не отрываясь от строк отчета, что набирались пальцами на клавиатуре, переносясь на монитор, издавая звук клацанья, бормочет Доппо, задумчиво щурясь, еще раз перечитывая набранный текст. Насчет внимания блондин точно обманул, чего не смог не заметить, разве что слепой. –А у меня хорошая новость! — Дазай захлопывает крышку чужого ноутбука, чем, конечно же, возмущает и без того нервного идеалиста, заставив того взвизгнуть нечто невнятное, но у шатена злющая гримаса очкарика вызывает лишь улыбку, с каждым разом становившаяся всё шире. –Мы отправляемся на море! — не стал томить кареглазый с новостью и отправил её точно в лоб, будто выстрелив из игрушечного и посадив в коже вмятину. Забинтованные руки всплескиваются в разные стороны, из-за чего шатен теперь походит на звезду. Костлявые пальцы принимают растопыренную позу, а у Куникиды немного не укладывается в голове произнесенный лепет и либо он не отошел от работы, либо попросту смог сойти с катушек, впрочем, второй вариант кажется наиболее верным, зная, с каким сатанюгой живет бок о бок. Блондин правит прямоугольную оправу очков и, недоуменно моргая, смотрит на радостного возлюбленного. –Мы же каждый вечер ходим к морю, разве нет? — очень хотелось разузнать, кто из них утром долбанулся головой о косяк, гребаный суицидник или всё-таки, помешанный на идеалах, очкарик, посеяв на тумбе тот самый предмет, позволяющий ему использовать способность и намечать график. –Нет, Куникида-кун, ты не понял. Осаму шелестит тканью кремового плаща, залезая тонкой кистью в его карман и долго-долго роется в этом урагане, куда складываются, для Куникиды - мусор, для Дазая - сокровища, без дна, говоря тихое "Ща", поднимая указательный палец свободной руки вверх, пока Доппо со скепсисом смотрит на весь цирк на колесах, вновь сотворенный, к сожалению или счастью, человеком, от которого он был и есть без ума. Наконец, ладонь перестает шарить по всему периметру ткани, останавливаясь на чем-то одном и, похоже, нужном. В кофейных глазах принимаются мелькать звезды радости, отражаясь различными цветами радуги от лампы, зажженные в офисе. Ладонь быстро выуживается из широкого кармана, достав две плотные, глянцевые бумажки. –Тадам! Я взял нам две путёвки на море, правда круто? Детектив старший укладывает билеты на закрытую крышку компьютера и стучит по ней ногтем, пытаясь вывести идеалиста из ступора, в каком блондин оказался из-за его лучшей подружки, имя которой шок. –Ты серьезно? Так сразу? — на удивление, Куникида обходится без криков, воспротивиться приглушенным голосом, попросту проглотив зверя внутри себя, обычно пылающий в такие моменты огнем гнева и раздражения, молчит в тряпочку, зажавшись в дальний угол, прижав к себе коленки, тупо смотрящий на выложенные билеты с датой отправления и приезда обратно. –Нет. Отрезает мелким, но острым лезвием, какими часто пользовался Осаму, когда приспичит поизмываться над собой, и нервами, если те еще остались или так, одно упоминание имеется, очкарика, лежа в ванной, сдувая набранную пену, превратив ту в небольшого вида пузырьки, летающие тут и там, Доппо, вздохнув. Так не делается, а, даже если и делается, точно не с педантами, это же издевательство, не меньше. По всей видимости, они играют в перестрелку, ибо теперь суицидальный маньяк награждается порцией ошарашенности от ответа партнера. –Почему? — уточняет шатен, сложив губы в трубочку. А Куникида не железный, вот ни капли. Мужчина бросает идею вести разговор почти что шепотом, вскипает быстро, шипит, сквозь зажатые зубы, глядишь, и пар польется водопадом откуда-нибудь из макушки, обжигая бывшего мафиози, отчего мертвецки бледные скулы вспыхнут алым. Младший хмурится, заставив все морщинки со лба вылезти наружу, складывает руки на грудной клетке, продолжая пилить парня напротив взглядом исподлобья, скалясь разъяренной собакой на другого. –Да потому что заранее предупреждать надо. — глаголит очевидное Доппо, словно тупому, как пробка, ученику, не знающий, как сложить два и два, и, не сдержав порыва, бесцеремонно закатывает глаза, добавком цокнув языком. Дазай склоняется к Куникиде через стол и пытается льнуть к милым чертам лица всё ближе, приоткрывая, изуродованные сплошь укусов, с сорванной напрочь кожицей, оголяя места для кровавых следов и не заживающих болячек, губы, будто вот-вот готов забрать еще один поцелуй у блондина, влажный, отдающий развратным хлюпом слюны, но до чего приятный, что живот тянет в тугой узел и глаза закрываются с дрожью ресниц, но Осаму только смотрит своими омутами, что, как видно, вновь блекнут от отрицания работяги, выдавая: –Куникида-кун, никто не подохнет без тебя, если ты хоть раз в жизни возьмешь отпуск и не появишься на работе. –Нет! — продолжил гнуть свое блондин, позли его еще краткие пару минут и зарычит рассерженным псом, коему испортили планы на прогулку, оставив дома. –Но тебе поздно сопротивляться, милый, я уже отпросил твою благородную душонку у Директора и, между прочим, он нисколько не против. — по лицу Дазая ползет наглая лыба и срываются ехидные смешки, точно хотел добавить, растягивая предложение сладкой патокой от леденца, томно тающий за щекой: "Теперь не отвертишься, Ку-ни-ки-да-куууун".

***

Дазай, всё же словив подходящий момент, вымещает всю лень, копившаяся долгие годы работы в офисе, на Доппо, изображая из себя лемура ли, ленивца ли, для кареглазого семейство млекопитающих представляли одинаковый вид животных, запрыгнув на блондина, обхватывая форменную талию длиннющими конечностями. Шатен жмется ближе к Куникиде, а тот, в свою очередь, подхватывает старшего под бедра, слегка подкидывая Осаму, дабы устроить поудобнее. Идеалист бубнит едва разборчивое "держись крепче", ловя на слух довольствованный мык от выполнения маленького каприза Дазая, что устраивает подбородок на сильном плече, скрытое тканью зеленой летней рубашки, даже здесь блондин не изменил себе, отдавая предпочтение легкой строгости в стиле и выборе одежки. Завитки каштановых волос, разбросанные в хаотичном порядке на голове, словно по темной макушке отдельным шлейфом прошелся шторм, спутав несчастные пряди между собой в кусок пушистого, давно нестриженного и нечесанного барашка, ложатся куда-то на шею и щеку Доппо, опутывают лианами еще бледные участки, слабо теша кончиками кожу, отчего идеалист  кривит лицо, цыкая, отклоняя голову от надоедливых патл Осаму. –Не усни только на мне, — предупреждает Куникида. –мы почти на месте. Осаму приоткрывает слипшееся веки, сквозь собравшуюся пелену слёз вглядываясь в пейзаж представший впереди, где плещутся морские волны, волнующееся туда-обратно от той же погодной стихии. И Дазай, почему-то, вновь тянет уголки губ в улыбке, что приняла хитрый облик...

***

–Доппо, как думаешь, я умру, если брошусь под колеса самолета? Дазай липнет, как жевачка из запасов сладостей Эдогавы, которые тот жадно прятал в отдельный сейф, к, значительных размеров, стеклу. Ладони отпечатываются на стекле, а треугольный нос плющится от сопряжения, постепенно холодея и, кажется, оттеночно, на кончике, становясь розоватым. В аэропорту стоит шум, тягучий и не всегда приятный, эхом разносящийся по периметру, где-то из динамика послышится объявление о чьей-то посадке, где-то завизжат колеса чемоданов, а кто-то и вовсе заведет громкий разговор, пока разбалованный ребенок рядом заистерит об усталости, вина лежит на долговременной ходьбе по помещению, с поиском выхода. Это, безусловно, давило на мозги и вызывало головную боль, стучащая соседской дрелью по мозгам, в особенности после муторной дороги на другом транспорте, типо машины, а кому-то совсем не повезло проехаться в, еще одном, общественном автобусе, слушая ворчание старых людей, вместо того, чтобы спокойно прослушать музыку. Осаму болтает ступнями, очерчивая карими омутами каждый взлетающий или подходящий к посадке, самолет, считая указательным пальцем иллюминаторы, почему сам походил на дитя, да и, если честно, бинтованный никогда сильно не был отличен от маленьких Дьяволов, такой уж он по натуре, остается лишь принять и простить, что и совершал идеалист, продолжающий упорно игнорировать занозливого молодого человека. Шатен проминает коленями сидушку стула и, не услышав ответа на вопрос, прыскает смешком, думая, что шуткой про новую попытку суицида разозлил Куникиду и сейчас ему влетит, как минимум, сложенной в трубочку, рекламкой по заднице. Но, как-то неожиданно, и слабого удара не происходит, даже малейшего движения, отдавшее бы шорохом одежды. Тишина, сказал бы суицидник, что та была гробовая, но, к сожалению, люди со стороны не позволяют сделать её сравнимой с кладбищенской. –Куникида-а-а. — еще раз зовет Дазай любимого, но по-прежнему ничего не слышит. Оглох пади. Осаму лениво отстает от стекла и разворачивается, набирая воздуха в легкие, дабы произнести что-то еще, от чего в желудке Доппо образуется новая язва, но обрывает себя, смыкая губы обратно, заприметив очаровательную картину. Блондинистая макушка склонилась ближе к земле, портя ровную осанку, заставляя плечи опуститься, тем самым расслабляясь. Светлые локоны челки, стриженные забавным ёжиком, опадают на лицо, тонкими волосками пытающееся пролезть в закрытые глаза, тем самым щекоча веки, отчего Доппо подергивался, морщась. Идеалист зажал в руках рюкзак и, облокачивая на сумку щеку, оставляя на коже отпечаток металлических застежек, обнимал предмет, словно плюшевого медведя. Младший тихо посапывал носом, почти роняя оправу очков со вспотевших крылаток носа. –И как ты только в такой суматохе успел уснуть, — едва слышно говорит старший, садясь совсем близко и стаскивая очки другого, оставив себе, может, не на столь надежное хранение, но дорогие стёкла точно не должны разбиться в кривых руках, в отличие от падения о плитку. –утомился, трудоголик мой. Ключевое слово – "мой"шатен уж точно никому не посмеет украсть его счастье, будет также пристально следить, как Куникида выглядывает все новые и старые шрамы, бережно обрабатывая глубокие полосы на худом теле, промалкивая, ничего не сказав, ничего не спросив, всё молчком, забирая адскую боль через прижигающееся кровь. Дазай выуживает, из крепкой хватки, рюкзак и, под сварливое урчание, укладывает голову Доппо на свое плечо, разрешая побыть мягкой подушкой-обнимашкой до объявления об их посадке...

***

Ступенька за ступенькой пропадают под ногами. От скрипучих деревяшек, состроенные в продолговатую лестницу, издается громкое "тук, тук, тук", прогибаясь, из-за наступающих на них, носков, порой истошно поскрипывая, отчего покривиться даже противно становится и, от их расположения на широких радиусах друг от друга, Дазай, продолжающий седлать спину Куникиды, мало того, что навесил лишнего груза на лопатки идеалиста, от того он и кряхтел замучившейся шавкой, чуть ли не язык на плечо свесив, так еще и Осаму стучался собственным телом о другое, кажется, под хлопковой футболкой образовались пятна синяков, но тот слезать не имел ни малейшего желания. –Пришли. Тряска, резким движением, прекратилась и ноги блондина ступили на мягкий песок, что тут же приветливо проник в сланцы, согревая остатком тепла после длительного жаркого дня, вдоль и поперек усыпанный различного рода ракушками с маленькими камушками. Морем запахло куда ярче, а волны стали шумнее, плескались о берег и разбивались о него же. От волн намокал песчаный берег, пока вода в охапку захватывала к себе понравившееся украшения, омывая камни образовавшейся пеной. Осаму радостно охает, а в глазах принимаются искрить несколько тысяч огней, словно взрослое дитя впервые завидело небывалые красоты, чаруясь каждой минуте, проведенная здесь, у берега. Доппо, впрочем, только и делает, что растягивает широкую улыбку на это зрелище, издавая расслабленный и тихий хихик, повернув на Дазая голову, и тянется ближе, чтобы поцеловать бинтованную шпалу во впалую скулу, уперевшись в острые зубы, отчего в два счета ощутились острые клыки, о которые можно с легкостью было уколоться, издавая внезапно возникшее ойканье. Осаму, наконец, слез с крепкой спины и самостоятельно ступил на песчаные сугробы, пока нагревшаяся масса заползала и под пальцы тоже. Золотистый песок щекотал оголенные ступни, это придало шатену уверенности ступать по колкой массе дальше, прямиком к водной глади. –Догоняй, очкарик! — заявляет вдруг Дазай, словно подросток, и, срываясь с места, заставив песок разлететься в разные стороны, окатив парня позади пылью, отставая от пяток, вздымаясь ветром ввысь, убегает прочь. Доппо остается стоять в ступоре на месте, несколько секунд никаким образом не шелохнувшись. Лишь, как по щелчку пальцев, отмерев, словно те двое играли в "море волнуется раз", что-то нелепое фырчит под свой кончик треугольного носа и также, обиженный на давнее прозвище, принимается догонять чертового суицидального маньяка, не дай боже, тот сиганёт в воду, не вынешь же, живым так точно.

***

–Как я устал. Пожалуй, один из первых случаев, когда Куникида жалуется на долговременную дорогу на нескольких транспортов, ставя одну из сумок с вещами на тумбу в номере. На новом месте пахнет своеобразной свежестью постельного белья, заправленное, как бы выразился блондин, идеально, из одеял сложены лебеди, коих так жалко рушить, ведь над ними трудились руки мастеров, из ванной доносятся запахи шампуней, плавно мешающееся в медовый коктейль из кондиционеров для волос и масок для расчесывания непослушных, спутанных волос, что просто-напросто вымораживают своими колтунами, найденные поперек длинной прядки, а по сияющим паркетам скользишь вместе с резной подошвой кроссовок. Идеалист потирает, натертую от очков, переносицу, жмуря уставшие, после долгого смотра, веки, издавая такой же измученный вздох. В отличие от Осаму, который, в свою очередь, бодро оставляет чемодан у стенки и там же, ловким движением, бросает собственную сумку, не боясь чего-то в ней разбить, и так зная - ничего ценного в карманах тряпки спрятаться не могло, его истинная ценность сейчас, облокотившись о стену, всячески старается оправиться от дороги, дабы не уступить кареглазому в прыткости, не желает он совсем уж стариком казаться во, всего-то, двадцать два. –Так, я в душ, потом разберем необходимые вещи в шкаф, понял? — блондин, наконец, отлип от прохладного камня и, расставив руки в бока, привычно нахмурил брови, но, признаться, сонная мордашка с грозными чертами выглядела, скорее, мило, нежели устрашающе. По лицу бинтованного тонкой нитью алых тонов расползается улыбка, хитрющая и эта чертовка явно затеяла нечто своё, какую-то забаву, что означало лишь одно - разбирать шмотки, тем самым занимаясь скучной работёнкой, будто и не брали отпуска вовсе, сегодня они точно не будут. Доппо с тяжестью вздыхает и спешит скрыться в ванной комнате, прикрыв за собой дверь, но ладонь, покрытая шершавей марлей, обводит металлическую ручку подушечками пальцев, оттачивая симфонию звука материала. Шум металлики сменяется на механический, дверь осторожно приоткрывается. В проем втиснулась кудрявая шевелюра, а за ней и пара кофейных глазёнок с прищуром, словно подозревают, оглядывая периметр маленькой комнатушки, улавливая, как фокусом фотоаппрата, главный кадр в ней, стоящий, в данный момент, без одного элемента одежды, откинув тот куда-то в сторону. Куникида стоял спиной, но уже чувствовал голодный взгляд другого, как переливаются озорные блики в бесконечной топи горького шоколада, мысленно окольцовывая оголенные лопатки изящными прикосновениями, обжигающие намного хуже июльского солнца, припадая губами к выступающему позвонку. И Доппо краснеет до кончиков ушей, застыв в неудобной для себя позе, неумело сглатывая, застрявший поперек горла, ком. –Осаму, нет. — приказной тон звучит как-то сглажено, в сравнении с типичным офисным шипением змеи. Он встряхивает головой, дополнив контекст отречением, но, похоже, Дазаю это лишь добавляет азарта к затее. –Осаму, да. — язвит шатен и протискивается в ванную комнату, ловко проскальзывая сквозь проем. Шершавые кисти рук прохаживаются по плечам, неторопливо выпрямляя Куникиду в исход, воздушными передвижениями массажируя напряженные мышцы, огибая их полукругом. Идеалист на такую провокацию, может только протяжно вздохнуть и, практически, взвыть то ли от доставучести любимого человека, то ли от наслаждения, но сам блондин склонялся к первому варианту, от шантажа суицидального маньяка навряд ли получишь волну будоражащих мурашек, только если ты не относишься к группе садистов. Доппо чуть отклоняется и направляет глубокий взгляд на Дазая, хриплым полушепотом обжигая шею, яро скрытая бинтами, но, кажется, от разгоряченного воздуха, пущенный в придурковатую скумбрию, марля плавно перетекает в тлен, опадая кусочками, оставив ожоги на истерзанном покрове. –Что тебе непонятно в предложении "я устал", м? –Ну, так я расслаблю. — невинно лепечет старший, сухими губами помечая висок, оставив на лбу короткий, едва ощутимый поцелуй, параллельно с этим оглаживая очертания милого лика Куникиды, доводя дрожащие подушечки пальцев до подбородка. –Под струями горячей воды оглажу твое привлекательное тело, в особенности твою аппетитную задницу, а потом ты уснешь, а я буду перебирать твои длинные, распущенные волосы настоящей принцессы, как тебе? –Прям расслабишь? — риторически выражается идеалист, открыв веки, и моментально получает кивок подтверждения. –Что ж, выбора у меня всё равно нет, поэтому я согласен, кусок ты изврата и похоти. –Не пожалеешь, золотце. А Доппо хмыкает. Он никогда не сомневался в своем выборе между двух сторон, не говоря уже о какой-то там жалости, поистине ужасное чувство из всех составляющих. Как и сейчас, позволяет стянуть с бедер последние элементы одежды и подхватить на руки с одной лишь мыслью, крутящаяся маленькой шестеренкой в голове — "Не пожалею. Никогда"

***

–Поймал! Доппо юрко охватывает изгибы талии, укладывая ладони на выступающие ребра старшего, и прижимает к груди, как игрушку, что осталась в далеком прошлом чем-то памятным, стискивает столь крепко, что шатена тянет смеяться. Звонкий порыв хихиканья вводит блондина в озадаченность: светлые брови удивленно вздымаются вверх, делаясь крышей домика, а округленные глаза, смотрящие из-под стекол, дающие блики, часто моргают, словно у малого, ничего не понимающего, первоклассника. Дазай выдыхается и утирает выступившую соленую влагу, что-то еще пофыркивая, посматривая на вытиснувшеюся физиономию идеалиста, параллельно с этим разворачиваясь к младшему лицом. Осаму обнимает ответом, ухватившись за плечи, ресницы дрожат влюбленно, осыпая мелкие капли слёз на розоватые, видимо, за день успели сгореть, ведь кое-кто уворачивался от жирного крема против загара, щеки, создавая млечный путь, в коей окунаются, прощаясь на сегодня, последние лучи солнца. Суицидник становится куда плотнее, припадая к пухлым губам Куникиды и мельком проходится концом языка по разгоряченным устам, на которых застыл немой вопрос того, что же происходит, но, не замечая подвоха, тянется ответом. Зябкий холод пронизывает тело, подступаясь под взмокшую одежду, на что, скинутый в мелководье очкарик, привороженный кокетничеством любимого человека и наверняка ожидающий романтичного продолжения, как бывает в сопливых дорамах, просмотренные пачками, взрывается ядерным реактором, рассеяно бегая взглядом по, залившемуся очередной порцией смеха, Дазаю, слепо ощупывая водяную поверхность. –Придурок, я очки потерял! –У тебя линзы есть. — заботливо распевает слова, словно мать, шатен, подставив ладошки к губам, хоть и находился совсем рядом с любимым, потому докрикиваться до того не было необходимости. –Они неудобные... — капризничал блондин и, всё же не найдя нужного предмета, ударяет, забравшее на глубокое дно понравившуюся игрушку, море, обругивая бедняжку словарным запасом нецензурных слов. –Я быстрее глаза себе выколю, нежели нацеплю грёбанные линзы. –На, только не ной. Старший цепляет очки на переносицу Доппо, чудом уцелевшие от водных процедур, а может, в этом снова замешана "ловкость рук и никакого мошенничества" от Осаму Великого, собственной персоной. Куникида правит очки и бубнит недовольно благодарность, обрызгав шорты Дазая, оказавшееся плавательными, ведь бинтованному возлюбленному было крайне лень переодевать их с первого похода в лягушатник к детям, брызгаясь в карапузов из пистолета, кстати говоря, он так и не понял, почему за ним пришла охрана, а идеалист был так подавлен... Доппо подумал, Дазай бесит его специально, чтобы получить свежих подзатыльников, на работе огребаний, видимо, совсем не хватает. Но блондин придумал нечто лучше, чем просто отбить до шишек шатеневскую макушку. Ухватив парня за ногу и резко потянув на себя, Куникида опрокинул возлюбленного за собой в воду, начиная топить Осаму в свежих источниках с привкусом соли, с непривычки, щипать глаза и гортань станет довольно долго. Зато заслуженно.

***

–Фьюх, Доппо, спасибо тебе, я чуть не умер. Через время, когда оба отжимали мокрые волосы, Дазай, похоже, тряс влажными кудрями нарочно, словно дворовая псина, недавно лежавшая в грязной луже, чтобы еще малость насолить, почти обсохшему, как минимум челкой, Доппо в жизни, смотря на надутые губы и выступающие, походящие на те же волны, морщинки на лбу, вдоволь наигравшись в прохладном море, младший переживал, как бы после этого запоминающегося вечера, не приклеиться к кровати с температурой под сорок, бонусом плавясь от жарких деньков, они направили взгляды на ночное небо, пристально рассматривая кляксы, что называются звёзды. –Смотри, летит.  Спокойный Осаму противоречит сам себе, своей вымышленной личности простодушного клоуна, созданная для людей, для публики и игры на неё, надевая пищащий красный нос, и подобная смена настроения должна пугать, но Дазай знает Куникиду на протяжении нескольких лет, а любит, кажется, целую вечность, потому шатен не видит причин прятаться, убегая в мрачный угол разбитых осколков души, продолжив так ломко и больно улыбаться, почему губы сводит грубой судорогой и невольно срываются нервозные хихиканья. Он есть, сейчас, здесь, в этом моменте. Осаму еще жив. Костяшки, обтянутые слоем кожи, по-другому не назовешь чужие фаланги, ведущие дорожку за, летящей вниз, звездой и Дазай словно нарисовал от кометы длинный хвост, таким же резким телодвижением опуская руку, давая той волю повиснуть, покачиваясь маятником туда, затем в обратную сторону. –Загадал желание? Старший оборачивается к, подсевшему чуть плотнее, Доппо, что клонит голову к плечу, устраиваясь на том поудобнее. Дазай не возражает. Лишь неумело хлопает любимого по голове, урываясь в пряди, испачканного блонда, волос, ероша путаницу, что создала влага. –Да. Шепот, отдающий хриплыми нотами баса, заставляет живот скрутить болью, что куда блаженнее, чем чувство приближающейся смерти, так нежно и колыбельной не нужно, дабы ощутить, как начинает клонить в сладкое сновидение. Шатен поджимает к себе ноги, обвивая те свободной рукой. –И что же? — интересуется Дазай, тычась носом в чужие лохмы. –Не сбудется, если скажу. –Глупый, глупый Доппо. Наша любовь связана узами смерти, поэтому разорвать её сможет лишь дева с косой.