лучший способ успокоить пабло гави

как и полагалось всякому испанцу, пабло гави был излишне вспыльчив и эмоционален. он злился каждый раз, когда не мог отобрать мяч, когда после очередного фола оказывался на газоне, когда мяч пролетал в нескольких сантиметрах от ворот и когда спустя несколько минут он же влетал в сетку за спиной у марка-андре. он злился каждый раз, когда они проигрывали и даже когда игра заканчивалась всего лишь ничьей (потому что ничьи было недостаточно, потому что он всегда хотел побеждать). он злился, когда у команды ничего не получалось на поле, и еще сильнее злился, когда сам не мог ничем ей помочь. в такие моменты он всегда становился практически неуправляемым: носился по раздевалке, в ярости расшвыривая вещи, с кем-то ругался, громко кричал, а после, когда сил уже не оставалось ни на что, спрятавшись в темном углу, опускался на скамейку и, как маленький ребенок, прижимал коленки к груди. опускал голову, прикрывал глаза. иногда — тихо плакал, спрятав лицо за ладонями. и только единственный человек во всей раздевалке, нет, на всем стадионе, нет, в целом мире мог утешить его и успокоить. и стоило лишь последнему человеку покинуть раздевалку, как педри тут же оказывался рядом. опускался перед ним на колени, осторожно обнимал ладонями его лицо и целовал. целовал так нежно, мягко, успокаивающе. целовал везде, куда только мог дотянуться. губы. щеки. в кончик его носа. касался губами дрожащих ресниц. теплого лба. прижимался к влажному виску, оставляя легкое, едва ощутимое прикосновение. Затем — еще и еще, и снова и снова. покрывал поцелуями его шею. потом — тонкие хрупкие плечи. не забывал и о ключицах, нежно прижимаясь губами к теплой коже. опускался ниже. к груди, животу, спине. целовал, гладил, ласкал. губами, языком, горячими ладонями. несколько поцелуев на груди. еще несколько — чуть ниже. потом — один, особенно мягкий, трепетный — между острых лопаток. медленно, плавно скользил по спине, повторяя губами каждый сантиметр его тела. Каждую маленькую родинку, каждый тонкий шрам, каждый бледный, еще не до конца заживший синяк. каждую трогательную ямку и каждый тонкий изгиб, придававший его худощавому телу еще большую подростковую угловатость. он не останавливался ни на секунду, продолжая изучать его, будто самую драгоценную карту сокровищ. он был так трогательно бережен в каждом своем движении, прикосновении, поцелуе. а в своей заботе о нем — настолько искренен и честен, как не был еще никогда в жизни. никогда и ни с кем. ни с кем, кроме него. его маленького паблито. и снова губами по коже. чувственно, ласково, так приятно, что пабло дрожит в его руках и, задыхаясь, сбивчиво шепчет его имя. педри. педри. и снова, и снова… педри на мгновение поднимает на него взгляд. ловит в его глазах собственное отражение и уголками губ улыбается. немного приподнимается и снова находит его губы своими, вовлекая в поцелуй. настолько нежный и сладкий, что, кажется, будто во рту тает шоколад. и сам пабло такой же. мягкий, сладкий, желанный до одури. расплавленный, распаленный его ласками. горячий, мокрый, красивый. необходимый. и педри невольно замирает, ощущая, как его собственное сердце разрывается от нахлынувших, словно цунами, чувств. но в них нет ни грамма пошлости, возбуждения или страсти. только лишь бесконечная любовь, счастье и… бабочки в животе. педри мягко обнимает его, и пабло окончательно тает, растворяясь в нем, словно сахар в горячем чае. и думать ни о чем кроме уже не получается. не хочется. пабло тянется к нему, неловко забирается на колени и уютно прижимается щекой к груди, мысленно отсчитывая удары его сердца. один. два. три… десять, пятнадцать, двадцать пять… но вскоре окончательно сбивается и, устало прикрыв глаза, просто наслаждается этим мгновением. близостью тел. теплом его губ. и знакомым чувством, которое крепким узлом завязывается где-то глубоко в груди. а спустя какое-то время, слишком разморенный тяжелой игрой и навалившимися переживаниями, он даже практически засыпает, но тихий голос педри, раздавшийся у самого уха, заставляет его из приятной сладкой дремы вынырнуть обратно в реальность. медленно приоткрыв глаза, он несколько раз быстро моргает, а затем переводит сонный, непонимающий взгляд на педри, который отвечает ему теплой улыбкой. — поехали домой? пабло что-то недовольно бормочет себе под нос, заставляя педри тихо рассмеяться, а затем, немного подумав, все же кивает, справедливо решив, что спать в теплой постели дома куда лучше, чем на неудобной узкой скамейке в раздевалке.