Мальчишка - волчишка

      Вечера тут ужасно тихие...вечер нависает над сонным поселком тёмно-синей, почти чёрной тканью, на которой пуговичками отмечены звезды.       Например, за сухой березой находится Полярная Звезда. Жёсткие ветки дерева словно царапают эту яркую лампочку, улыбающуюся детям сверху. Бабушка рассказывала, как Полярная Звезда помогала нашим русским путешественникам в древние времена.       В дыме чьей-то то ли бани, то ли печки прячется Большая Медведица. Дым ласкает точные очертания звезд и растворяется в прохладном воздухе. Совсем не холодном.       "Когда зима успела стать такой тёплой? — думает Антон, чувствуя, как широко улыбается. — Была ли она всегда такой?"       И ведь Антон безусловно знает, когда зима стала теплее — с тех пор, как в его руке покачивается аккуратная женская ручка в перчатке. И кажется, мальчик даже чувствует, как потеет бледная ладошка сквозь цветную перчатку.       Обладательница прекрасных рук вдруг улыбнулась, махнула темными волосами в ночном воздухе и осторожно вынула руку из этих милых обьятий. — А вон там наш домик, — подмигнула она Антону, показывая варежкой на тот самый дым из трубы, где прятались созвездия. —Видишь его? — с этими словами женская ладошка вернулась обратно в чужую ладошку. — А...да, конечно! — растерялся Антон. В его круглые очки уже знатно нападал снег, и разглядеть можно было только искаженные домики сквозь капельки растаявшего снега.       Петров шел почти вслепую, но бесконечно доверял своей компаньонше, ведущей его к теплому очагу и Большой Медведице в дыме трубы. А по приходе домой, когда стекла еще и запотели, Полина протерла их рукавом собственной блузки. — Ты подожди немного, Антоша, — смутилась девочка. — В моей комнате полнейший беспорядок, а гостей негоже в неубранство приглашать. — и скрылась в дверном проёме.        И Антон ждал. Не хотелось думать ни о ком, кроме Полины: ни о Ромке, что точно бы помер от зависти (ведь Антон-то для Полины важнее!), ни о Бяше, при мысли о котором в голове всплывало его шепелявое "на!", и даже о Оле не хотелось вспоминать...Хотелось навсегда остаться в этом моменте.       В доме было слишком уютно, радостно, а на душе у Петрова — радостнее в тысячу раз! Захотелось разом поцеловать весь этот дом, обнять каждую тумбочку и каждый книжный шкаф, стоящие в коридоре.       Из кухни послышалось поскрипывание, скрежет, ворчание колёс.В тусклом свете блеснуло что-то золотое, словно на мальчика смотрела кошка. Было предвкушение чего-то загадочного, какой-то странной сказки.       Однако, вопреки всем мечтам Антона, предполагаемая кошка оказалась золотыми зубами старичка, представившегося дедушкой Полины, Харитоном.       Разговаривал он с Антоном уважительно и доброжелательно, словно Дед Мороз из сказки — но что-то в нем все же настораживало...возможно, суть была в золотых зубах, цокающих при каждом его слове. Разговоры не заняли много времени — вскоре из спальни послышались слова Полины: — Антон, можешь заходить!       Услышав это, Петров дернулся к спальне так, словно совсем это было не приглашение, а приказ какого-нибудь советского правителя, и откланявшись перед Харитоном, пулей влетел в комнату.       Было довольно уютно. На стенах висели плакаты с какими-то милыми девочками, имен которых Антон точно не знал, скромно стояло пианино, а скрипка, словно стесняясь своего существования, отстаивала в углу.        На мягком диване сидела Полина. Оставшись в школьной форме и только разувшись с улицы, она все таки значительно отличалась от "школьной Полины". Сейчас она выглядела более лёгкой, аккуратной и, что самое главное, самой откровенной.Волосы были неаккуратно раскиданы по плечам — но Антон, кажется, все бы отдал за эти волосы. — К-красиво... — сумел выдавить из себя Петров.       Полина мягко улыбнулась — и это, по видимому, было спусковым крючком. Я расслабился, расплылся в улыбке, пару раз случайно задом нажал на клавиши пианино, испугал кошку (которую до этого успешно игнорировал), наступив ей на хвост, за что она, взбесившись, запрыгнула на плакаты, порвала их, так еще и успела мне поранить бедро!       Я аж взвыл. Скорее от досады, чем от этой дурацкой кошки. Как я мог перед Полиной налажать шесть раз за две минуты? Она же лишь вздохнула и покачала головой, окинув меня взглядом. —Ты прости, Полин, это случайно было... — пытался я оправдаться, уже понимая, что выгляжу в ее глазах огромным неудачником. — Плакаты уже не спасти, да? — Ничего, Антош, будет еще сотня таких плакатов, — успокаивала меня Полина. —Давай лучше царапину обработаю.        Тут только я вспомнил про кровоточащую ссадину, уже успевшую немного запятнать мои школьные штаны, а увидев девчачьи пальцы, потянувшиеся к моим бедным бедрам, я осторожно схватил эти пальцы и отвел в сторону. — Не надо, Полин!Давай я... — смущаясь, я отчаянно искал другие варианты. — Давай я дома сам обработаю! — Не-е-т, Антон, вдруг ты ранку засоришь? — возмущалась девочка. — Давай, у меня как раз вот йод есть.       Я посмотрел — и вправду в ее руке из ниоткуда появилась ваточка с коричневым раствором. Воспользовавшись моей отвлеченностью, Полина быстро расстегивала пряжку ремня и стягивала штаны вниз. — С-стой! — я оторопел и попятился назад, а затем споткнувшись об что-то, полетел на диван.       Полина, зацепившись за мою одежду, полетела со мной. Вроде как она даже была не против этих падений — теперь, лежа на моей груди, она внимательно рассматривала мои глаза, губы и обводила взглядом взлохмаченную шевелюру на макушке. — Знаешь, ты такой...красивый. — она улыбнулась самой милой улыбкой из тех, что я когда либо видел.        Мне нестерпимо захотелось её поцеловать. Она была слишком аккуратной, слишком идеальной, слишком хорошей, и губы ее были такими же прекрасными.       Полина отвечала поцелуем на поцелуй и заметно улыбалась, краснея. Видя ее такой, растерянно-привлекающей, я думал, насколько мне повезло с этой девочкой. Насколько мне повезло, что сейчас я целую ее губы, мягкие и алые, словно цвет какого-то невиданного цветка.       Я обводил глазами ее комнату, ее тело и тянул обьятия на себя. Почему-то мне хотелось, чтобы она услышала биение моего сердца, такое быстрое и нетерпеливое...из-за нее! Полина послушно согласилась с моими мыслями и прильнула ко мне, как вдруг я резко столкнул её с себя.       В отражении маленького зеркальца на шкафу на меня смотрели сверкающие глаза и не менее сверкающие золотые зубы дедушки Харитона.       Я не обьяснил ей, почему мне нужно уйти прямо сейчас, мне казалось слишком пошлым говорить ей о ее дедушке. Полина в ответ умоляла меня остаться, обещала наложить на себя руки и сойти с ума. Напоминала о нашей общей мечте уехать в Москву и не вспоминать про этот поселок.       Мне было жаль её, очень жаль. Под пронзительным взглядом Харитона я бросился к своей обуви, вроде даже одевая левый ботинок на правую ногу и натягивая куртку. Дедушка что-то болтал про лес, про волка, про всякие беды, приметы и значения имен...спрашивал, знаю ли я истинное имя своей матери...я со всеми вопросами соглашался наспех и молился поскорее выскочить из этого дома, однако даже на заснеженном крыльце я отчетливо слышал плач Полины и все её душевные страдания.       Вздохнув, я пошел дальше. Вечер оставался таким же ужасно тихим и потихоньку перерастал в ночь. Я оглянулся на Большую Медведицу, ставшую мне уже родной, и поскрипел сапогами по снегу домой.        Возле некого большого дерева, раскинувшего свои ветви прямо как какой-то монстр из комиксов, маячила небольшая размытая фигура, точно выжидая меня.Я разволновался и споткнулся пару раз об собственные сапоги, пока дошел до нее.       Лунный свет и далекий фонарь описывали мне острый нос, крупные брови, темную шапку и не менее темные волосы под ней.        В конце концов, взглянув на меня, блеснули под луной глаза, более напоминавшие волчьи, чем человечьи.       Рома.       Неожиданно для меня зазвучал его нахальный издевательский тон, который я надеялся больше не услышать: — Ну как свиданка, приятель?       Я отпрянул назад. — Ты о чем, Рома? — Да как же! — скрестил руки на груди Ромка, — Я спрашиваю, как свиданка, брат? — Эй... — я примерно понимал, про что он говорит: про Полину.       Рома молчал, но кажется, я слышал звериное рычание из глубин его груди.Он резко дёрнулся вперед — я испугался, что он меня укусит, но в ночной темноте клацнул нож-бабочка. — Ублюдок! — зарычал он, — Предатель!       Бабочка вошла мне в живот по полную рукоять — и я было усмехнулся, что нож не настоящий, а игрушечный, тот, со складным лезвием.       Вот только магазинов с игрушками у нас в посёлке не было, а мои внутренности четко ощущали режущий холодок. — Я-то думал, ты настоящий друг...Команда Вольтрона, блин!       Я посмотрел на Ромку — его глаза были наполнены скорее слезами, чем злостью.Ревность и некая животная нотка смешались на его лице, образуя действительно страшный, болезненный облик — губы, изогнувшиеся в гримасе нетерпимой обиды и брови, плотно давящие на его глаза тяжелыми дугами. — Я ненавижу тебя, Петров, слышишь?!       Захотелось откашляться — я подумал, что нож попал в лёгкое. На снег упал небольшой сгусток крови, а я сам, содрогнувшись от собственного кашля, упал в этот сгусток.       Теперь кровь была размазана по всему моему лицу, и я едва нашел в себе силы перевернуться на спину, чтобы в последний раз разглядеть в дыме Большую Медведицу. Ромка спустился на меня, и теперь точно превращался в хищного зверя — некий такой Мальчишка-Волчишка. В нем не осталось ни капли человечности, и он, выкрикивая несвязные ругательства в мой адрес, переходящие постепенно на звериный скулеж или мучительный вой, продолжал терзать меня своей бабочкой.       А я уже и не совсем понимал, больно мне или нет — боль осталась где-то вдалеке, теперь я видел лишь Большую Медведицу, спрятавшуюся за дымом Полининого дома и представлял, как возможно, она тоже превращается в некого дикого зверя...представлял, как отреагируют родители и Оля, когда узнают о моей погибели...вспоминал разных героев фильмов, что погибали геройской смертью, а я...может быть, о мне напишут в какой-нибудь "Вечорке", или, возможно, в "Комсомольской Правде", но газета дойдет до поселка только недели через две...мы ведь совсем в лесу, и всегда здесь ужасно тихо.       Пятифан встал с друга, отряхивая коленки от грязного снега. Оглядел его внимательнее. В глазах, еще пару назад ярко горевших звериной злостью (или просто слезами), исчез яростный огонек. Пятифан, недавно обещавший порвать предателей, сожрать, трахнуть в открытые раны их тела, оторопел и успокоился, уронив бабочку в снег. Разум говорил с Ромой обычным, человеческим, тоном, а не волчьим рыком. — Петров!..— в этот отчаянный оклик Рома вложил все свои силы, но он прозвучал достаточно тихо, — Тоха!       Некогда веселый, подвижный мальчик, мечтавший раскрыть тайну чёрного гаража, лежал на земле неподвижно, совершенно не дыша.Перепачканное кровью лицо застыло в странном, испуганном облике — Антон не ожидал подставы.        — Антон! — повторял Ромка. — Блять, да не молчи ты! Пойдем домой! Давай в "Денди" поиграем, ты говорил, что ты профессионал! Или давай на твой полароид сфоткаемся! Давай? — слезы снова наворачивались на глаза.       Всякие Полины, Кати и другие девчонки забывались, пока Пятифан смотрел на Антона. Теперь хотелось обнимать и целовать Антона, но тот, к сожалению, никого целовать уже не хочет.Ромка обнимал крепко холодеющее тело, признавался во всем, в чем только мог, чуть ли не целовал прохладные щеки Петрова, пытаясь их согреть, предлагал встретиться завтра утром в школе.       Утро в школе так и не наступило.Пятифан уже спустя часов пять отсиживал на лавочке осужденных, продолжая вытирать мокрые щеки, Оля не пошла в детский садик — она напрочь отказывалась покидать свою кровать и идти куда-то, родители Петрова охали и ахали, обнявшись на кухне.       Новости в "Вечорке" так особо и не появилось, зато вечера тут ужасно тихие...