Напекло

В четвертом купе третьего вагона душно и мрачно. Душно, потому что на улице самый разгар жаркого лета, а мрачно, потому что между двумя сидящими пассажирами назревал скандал. Первая его участница, молодая женщина, внимательно смотрела в окно. Она обмахивалась газетой и периодически резко сдувала со лба прядки волос. Выражение ее сосредоточенного лица говорило о терзающей мысли, которую женщина озвучить не осмеливалась. Ее мать, вторая участница спора, сидела напротив. Она старательно и напряженно сжимала губы, стараясь сдержать ту мысль, которую она озвучить очень даже осмеливалась. Все старания были напрасны – слова обиды рвались наружу и прилетали точно в цель. Та, что помоложе, то и дело поворачивалась к матери и набирала воздух в легкие, чтобы что-то возразить. Но в такие моменты эмоции дочери были столько велики, что их было не облачить в слова. Взгляд ее начинал бегать по купе, будто бы желая найти эти самые слова здесь, на полках. Но все, что находилось здесь – это отчаянье, невыносимая духота и нежелание продолжать спор, которое вылилось в тяжелый вздох. На глазах молодой женщины блеснули слезы. Она в очередной раз отвернулась к окну и жадно рассматривала провожающих на перроне. Вот бежит высокий мужчина. Он неловко управляется с тремя чемоданами и двумя детьми, которые, боясь не только опоздать на поезд, но и отстать от отца, крепко вцепились в те самые чемоданы. Вот дама в очень широкой шляпе прощается со своей очень маленькой собачкой. Люди улыбались и махали родным, курили и заводили новые знакомства. Никому из них не приходилось не в первый и не в последний раз выслушивать упреки от матери. Никому другому сейчас не нужно было участвовать в споре, который, как всегда, не приведет ни к чему кроме потраченных нервов. Поток терзающих душу мыслей не остановился даже когда в купе, тяжело дыша, вошел мужчина преклонных лет. Он старательно вытирал пот со лба, хотя платок с этой задачей уже не справлялся. Пассажир, кряхтя, говорил что-то про больное сердце, про напекло. Он, немного робко, но несколько раз, обратился к своим попутчицам, но те были слишком погружены в свой диалог. Здесь были разговоры про мужа, деньги, про то, до чего она довела мать… А дочь матери доказывает, что не доводила. Да кто так живет? Нужно по-другому. А дочь объясняет кто и почему так живет. Мужчина, хватаясь за сердце, медленно сменяет сидячее положение на лежачее: «Извините, ради бога, сердце… водички бы немного… плохо… тяжело…» А мать на воспитание детей переключилась. Да какой пример дочь подает своим отпрыскам? Да кто вообще так детей воспитывает? Нужно по-другому. Дети, вон, не такие, а сякие. А дочь в ответ возражает, что хорошо все с ее детьми, и совсем они не сякие, а очень даже такие. И воспитание разное бывает, и не значит это, что оно неправильное! «Ой, простите, ради бога, мне бы глоточек водички… лекарство запить… плохо… напекло, наверное…» А мать не унимается, набрасывается на семейную экономику. Да кто же так деньгами распоряжается? Нужно на другое тратить, а иначе это расточительство, ограниченность ума, а денег-то и так мало. А ведь еще детей воспитывать, содержать. А ведь дети-то, дети, не такие, а сякие. Да кто же так воспитывает? Нужно по-другому. Дочь не понимает, да причем тут опять ее дети, да сколько же можно? «Ой, плохо, душно-то как… извините, ради бога, мне бы водички…» А мать уже другое упоминает. Да кто же так мужей выбирает? Нужно по-другому. Муж то вон какой, да потому и бюджет страдает, и нервы страдают. А дети-то, дети… Да кто же так живет? Да причем же тут опять дети, не понимает дочь, и от бессилия бросает газету на столик. Причем тут опять финансы? Да сколько же можно обсуждать одно и то же? И разговор бы этот длился очень долго, если бы не вошедший контролер. Дамы резко замолчали и огляделись по сторонам. Они будто только сейчас осознали, что находятся в вагоне поезда. – Билетики ваши… – контролер обтер мокрую шею грязным рукавом и оперся о дверцу купе. – Ага-ага, отлично… – он перевел взгляд на лежащего, и, усмехнувшись, почесал затылок, – Ну надо же, еще даже не тронулись, а он уже спит! Пьяный что ли уже? – он подошел ближе, прокашлялся и склонился над пассажиром. – Уважаемый, просыпаемся… Билетик ваш, уважаемый! Реакции не последовало. Страдающий от жары контролер, желая делать как можно меньше движений, был вынужден потрепать беднягу за ногу, чтобы разбудить его. – Уважаемый, подъем! Я кому говорю? Ну что ты будешь делать, билетик мне ваш нужен, уважаемый! Уважаемый тем временем был мертв. Всю дорогу дамы не говорили друг с другом. Гробовое молчание купе нарушали только другие пассажиры, желающие знать, действительно ли здесь кто-то умер. Только и слышались в вагоне какие-то разговоры про невыносимую жару, про то, что напекло и сердце его не выдержало. По прибытии домой женщины снова заговорили. Однако любой их диалог всегда сводился к одному: дети, финансы, расточительство, мужья. Каждый день этот червь убежденности, что нужно по-другому, грыз мать, и каждый день это возмущало ее дочь. Мать высказывала свое недовольство, дочь пыталась объяснить свою позицию. Часто у обеих после этого случался нервный срыв, и несколько дней они проводили каждая в своей спальне. Недуг отступал, и все начиналось по новой. Действительно, напекло.