Сахарный.

***

      — Серьёзно? — Чонсон, расстёгивая пуговицы и стягивая рубашку, поворачивается к Сонхуну и как-то недовольно хмурит брови. — Почему тебя опять тянет на каких-то сахарных мальчиков?       — Да не сахарный он! Если он хороший, это не значит, что он… не знаю, милый или типа того, — Сонхун больно тычет друга в оголённое плечо и закатывает глаза, не особо желая продолжать разговор. Но кто бы от него отстал.       — Он именно сахарный. Приторный такой, сечёшь? По крайней мере, он так выглядит.       — Какая нахуй разница, как он выглядит? Ты же не выглядишь как зануда.       — Эй! Твой сахарный даже к детям слащаво обращается.       — Ты его не знаешь, хён.       — Ты тоже. Вы вообще не знакомы, — осторожно складывая снятую рубашку по швам и стараясь разгладить все складки, Чонсон укладывает её на лавочку. — Напомнить, как он к тебе обращается?       — Перестань.       — «Господин Пак», — пытается изобразить голос Сону, что получается у него крайне отвратительно. — Он обращается к тебе формально. Ты ему нахуй не сдался, понимаешь? Он пришёл работать, а не искать Пак Сонхунов, которые хотят познакомиться поближе.       — Тебе-то от этого какое дело? Ты можешь не возникать хоть раз, когда я что-то тебе рассказываю? Без нотаций и притч, ладно?       — Просто признай, что все твои бывшие и те, с кем ты пытаешься флиртовать, очень сахарные. Ужасно.       — Иди нахуй, хён, — поднявшись с лавочки, Сонхун уходит из мужской раздевалку — его провожают любопытные взгляды одноклассников. Единственное, чего он хочет, — тишины и покоя, а ещё немного пространства для тупых мыслей, которые никто (в пустом-то зале) осуждать не собирается.       В голове очень много всяких мыслей — из-за них перетягивает виски и затылок, — и Сонхун предпочёл бы и вовсе не думать. Но нагрянувшая симпатия не даёт покоя: он думает о том, что было бы и чего нет и, видимо, уже никогда не будет. Ему больше не хочется разочаровываться в реальности, однако приятные мыслей с частицей «бы» даже греют душу.       Но ему наверняка стоит попробовать — стоит рискнуть (ведь кто не рискует, не пьёт) и убедиться, что сахарный Ким Сону не его поля ягода. Или его.       Когда урок начинается, а звонок вытаскивает потерявшегося в голове Сонхуна, все одноклассники, как муравьи, вываливаются из раздевалок и спешат построиться, пока не пришёл учитель. Не то чтобы всё так строго — просто теперь к них есть дурацкая привычка, которая даёт одни плюс — как минимум, никто не получает по шапке за опоздание и кривой строй. И Сонхун, несмотря на освобождение, пристраивается в конец — да, к девчонкам, но учитель так говорит.       Огромный спортзал тут же заполняется гулким эхо от хлопнувшей двери в тренерскую — ребята обращают внимание на господина Чхве и кланяются в качестве приветствия. и единственное, что он говорит, — это «сегодня свободный урок». Пусть так, Сонхуну даже лучше — сегодня можно официально проёбывать и только делать вид, что он чем-то занят. Но на разминку с остальными встать приходится — без неё, увы, никуда. И пока все собираются по группкам, чтобы хотя бы притвориться, что они делают какие-то упражнения, Сонхун остаётся в тотальном одиночестве. Он же на Чонсона обижен, сам к нему не подойдёт — возможно, будет ждать извинений, возможно, спустя пару часов забьёт и они просто пойдёт вместе домой.       Чонсон решает присоединиться к ребятам, которые обычно играют в баскетбол, — на урок становится частью их команды, поэтому хвостиком бегает за ними по залу, тоже разминаясь. Не то чтобы он очень любит баскетбол — скорее наоборот, — однако освободивший его от разговоров Сонхун пока что не составляет ему компанию.       Сам Сонхун не бегает (да и в целом старается не напрягаться после наставлений врачей) уже более двух недель из-за недавно прошедшей операции — воспалившийся аппендицит. Сейчас главное лишь то, что он в порядке, ведь осложнений не наблюдается. Повязки он обычно меняет самостоятельно (немаленький ведь), но если всё становится совсем печально, то просит маму помочь.       Он просто ходит во внутреннем круге и размашисто перебирает ногами, стараясь двигаться не как черепаха — хочет восстановиться для самого себя, войти в тонус и привычный спортивный образ жизни. Руки суёт в карманы школьных брюк, небрежно повязанных ремнём, и продолжает бессмысленно шагать, пока не слышит чонсонов голос:       — От большого количества сладостей развивается сахарный диабет, — он нарочно задевает чужое плечо своими и пробегает дальше, следуя за компанией парней. После его слов остаётся неприятное горькое ощущение на языке, будто Сонхуну подсунули петушка из жжёного сахара.       И, наверное, Пак Чонсон и есть пригоревший ко дну кастрюли сахар: противный, горький и совершенно никуда не годящийся. Но Сонхун пока не готов выкинуть друга из своей жизни (но иногда хочется, потому что он очень устаёт от таких выпадов в свою сторону), поэтому с такими мыслями обращается осторожно.       Подорвавшись с места, чтобы дать сдачи (очень по-взрослому), Сонхун несётся за ним. Он забивает хуй на собственное состояние и запреты, установленные врачами. И не только. Ким Сону ведь тоже говорит, что не нужно напрягать мышцы живота, иначе — пиши пропало.       Но как только пальцы едва касаются плеча Чонсона, Пак-младший морщится и хватается за низ живота — там, где расположены наложенные швы. Это неприятное ощущение, как будто обезбол только-только прошёл, и Сонхун, пусть слишком молод, чтобы умирать, прямо сейчас уже готовится откинуться прямо в спортзале.

***

      — Господин Пак, я ведь говорил, что нужно избегать физических нагрузок в первый месяц. Что произошло? — медбрат (Ким Сону, или, по словам Чонсона, Сахарный) поджимает губы и хватается за журналом с ведомостью, к которому удобно прикреплена ручка.       — Да так, ничего серьёзного, — ну не станет же он рассказывать, как по-геройски решает защитить честь и достоинства самого Ким Сону, с которым они знакомы на уровне «медбрат — пациент». Наверное, это всё-таки не то, чем нужно делиться с едва знакомым человеком.       — Раздевайтесь.       — Прям… полностью?       — Можете и полностью, мне всё равно. Вам ведь потом дольше одеваться. Мне нужен только Ваш живот, — что-то настрочив в журнал и оставив роспись, Сону поднимается со стула и хватается за коробку с новыми перчатками, вытягивая одну пару. Надевает их и только потом лезет в сверхстерильный ящик, напичканный всякими банками-склянками, коробочками и упаковками.       Сонхун в это время поднимает футболку и рубашку, прошено обнажая живот, а после приспускает брюки, чтобы освободить алую марлевую повязку. Ладно, он снова обещает самому себе: больше не будет заниматься спортом и тягать всякую фигню, пока не скажут, что можно (хотя давно надо было послушать умных взрослых). Чуть позже, перестав оглядывать объятую в белый халат спину, он ложится на кушетку и принимается терпеливо ждать.       На столике — практически рядом с сонхуновой головой — оказывается специальный раствор, который в огромных объёмах уходит на одну смену повязки, бинт, ножницы и какие-то ещё баночки (Сонхун не успевает рассмотреть этикетки на них).       — Вы меня резать будете?       — Да, — Сону хватается за ножницы и осторожно прикасается прохладными лезвиями к коже, пытаясь разрезать бинт, но пациент как-то бурно реагирует: то ли ему просто холодно, то ли действительно страшно, как пятилетке. — Если продолжите дёргаться, то я реально Вас порежу.       Сонхун, словно маленький ребёнок, морщится и сильно зажмуривается, когда присохшую ватную подушечку, смоченную йодом, неприятно отрывают от кожи. Сону не злится и не пытается причинить вред — он же не живодёр, — это выходит случайно, однако он тут же принимается смачивать вату раствором, чтобы она размокла. Пальцами осторожно отодвигает ремень брюк и резинку белья, чтобы не испачкать, и на всякий случай подставляет ладонь для дополнительной защиты.       Щиплет, и Сонхун хватается за края кушетки. Искать поддержку в старой рухляди — такая себе идея, но больше под рукой ничего нет.       Сону же просто залипает: смотрит на подтянутые мышцы на чужом животе, завистливо подмечая, что вот такое тело ему бы не помешало. Но для этого нужно работать над собой. Однако обычно лень перебивает все желания, а палец уже по привычке нажимает на кнопку «заказать» в приложении доставки еды. Сону признаёт: он очень ленивый, но пока ничего поделать с этим не может — просто глядит в сторону подкаченных парней и мечтательно вздыхает.       — Господин Ким? Что-то… случилось?       — Я в норме, — тряхнув головой (чтобы убедиться, что он в ясности ума), Сону осторожно снимает повязку и разглядывает шрамы и швы — они успевают покрыться тонким слоем крови. — Ваши швы тоже в норме. Жить будете.       — Ого, это радует, — звучит довольно саркастично, но только что пережитый болевой шок не позволяет реагировать иначе. Сонхун правда рад, что жить будет, ведь он всё ещё находится в стадии юношеского максимализма: хочет добиваться всего и сразу, а если не получится… вот тогда можно со спокойной душой прощаться с миром из-за вырезанного аппендицита.       — Я заменю бинты на пластырь, так будет комфортней, да и в подобных случаях удержит кровотечение сильнее. Но я надеюсь, мы с Вами больше не увидимся, — для Сонхуна это смертный приговор, ведь не видеться с Ким Сону — подтверждение глупых мыслей о том, что они птицы разного полёта. — Обещаете не бегать больше?       — Обещаю.       — Вот и хорошо, — вздохнув, Сону принимается готовить свежую повязку: складывает марлю в небольшую подушечку, обильно смачивая её йодом — он, непослушно сбегая по тонким запястьям, норовит испачкать новый (между прочим, светло-жёлтый с малиновой звездой) свитер, в котором Сону решает выйти на работу. Вытягивая руки перед собой и делая шаг назад, он подцепляет зубами рукава и пытается исправить положение.       Увы, не выходит.       Сонхун тянет ладони к чужим руками и пытается помочь — сначала Сону недоверчиво смотрит на него и только потом (за неимением других вариантов) соглашается, двигаясь ближе. Надёжно и плотно закатав чужие рукава, Сонхун дополнительно подворачивает их, чтобы сохранить вещь. И, оказывается, у Сону очень мягкая кожа, а запястья тонкие-тонкие — их можно было бы обхватить мизинцем и большим пальцем. Через объёмную одежду, которую медбрат носит обычно, не разглядеть худобы.       Но если бы всё было так романтично.       Сону указывает ладонью в область раны, мол, посмотрите, а Сонхун обнаруживает лишь испачканный в йоде край своей белой футболки и тут же задирает ткань вверх, пусть уже поздно. Чёрт. Сонхун вздыхает.       Когда неудача перестанет ходить за ним по пятам?       Повязка, закреплённая реально большим пластырем, оказывается на своём положенном месте; Сону убирает все лишние вещи, выкинув перчатки и остатки испачканной марли и ваты в мусорное ведро, а Сонхун, приняв сидячее положение, разглядывает своё боевое ранение и капли йода, оставшиеся на футболке. Обидно, конечно, но что теперь — вряд ли засохшие пятна сойдут так быстро.       Поднявшись с кушетки и заправив всего один край (тот, что испачкан) футболки в брюки, Сонхун разочарованно вздыхает и прикрывает для надёжности это безобразие рубашкой. Не очень хочется щеголять в грязной футболке, которая ещё с утра мирно лежала среди стиранных-глаженных вещей.       — Господин Пак, извините, — Сону искренен; правда сожалеет о том, что творит дел и даже не заботится об этом, но в почти безвыходной ситуации он, увы, ничего сделать не может. Сейчас он выглядит очень потерянно, будто вредит чужому здоровью, а не простой футболке. Сонхун, если честно, даже умиляется с подобной реакции.       — Пустяки.       — Могу как-то исправить свою ошибку? — Сонхун гаденько улыбается, будто у него есть не самые хорошие идеи в голове, как Сону может загладить вину, однако это пустой флирт — у Сонхуна в голове пусто (особенно рядом с Сону). — Эй, в пределах разумного.       — Обращайтесь ко мне на «ты», этого будет достаточно. Обещаю, что прощу.       Казалось бы, неслыханная наглость! Как Сону может позволить пациенту пересечь грань и вычеркнуть из их взаимоотношений формальности? Однако он почему-то легко соглашается на эту авантюру и даже молча кивает, но не бежит вперёд паровоза — не позволяет стереть границу, которую таковой назвать даже не получается. Сону понимает, что Сонхун своими попытками стать ближе просто ломает её.       — До завтра?       — До завтра.       Сонхун, прежде чем покинуть кабинет, машет ему на прощание ладонью и выходит за дверь, чуть прихрамывая. Ну, урок усвоен: теперь будет знать, что быть послушным не позорно — это, вон, жизни спасает.

***

      Следующий день проходит вполне рутинно, однако что-то кажется совсем нудным и унылым — хуже, чем обычно. Сонхун весь день киснет на бессмысленных уроках, мысленно пытаясь сбежать или хотя бы составить план побега. А киснет только потому, что так и не находит в себе силы заговорить с Чонсоном. Он ради него готов больше не говорить о Сону, но только пусть хён вернётся и уделит время решению недопониманий.       Правда, грустить он не успевает: сегодня он почему-то нужен всем, кого раньше даже не заботило его существование. Классная, вон, поручает заменить дежурных на втором этаже, где сломя голову носится и орёт малышня, — приходится хватать их под руки и тащить до учителей, чтобы отчитали.       Сонхун не готов к таким испытаниям (никогда не был), поэтому чересчур много вздыхает и тащит ещё одного мальчишку за руку, не встречая никаких сопротивлений. Наверное, он принимает собственную участь, уже готовясь к очередной ругани с классным руководителем.       Не жизнь, а мечта, честное слово. Что у Сонхуна, что у этого мальчика, которого он знать не знает. Но его тоже жалко — казалось бы, всего-ничего для счастья надо (просто побегать в школьных коридорах), но и это запрещают.       Как только они заходят в класс началки, к Сонхуну тут же лепятся все взгляды малышей, любопытно и даже восхищённо осматривая высокого парня с ног до головы. Забавно собирать поклонников среди начальной школы, но Сонхуну на это всё равно. Во-первых, не детей ему соблазнять, во-вторых, ему нужен всего один такой влюблённый взгляд на себе. И нетрудно догадаться, от кого он.       Провинившийся мальчик осторожно жмётся к бедру Сонхуна и, раскаиваясь за все свои детские грехи, молчаливо просит поддержки со стороны, потому что… ну а кто любит, когда его ругают? Пак осторожно поглаживает его по голове и ждёт, когда учительница договорит и обратит на них внимание. Перемена не резиновая.       — Госпожа, извините! — женщина оборачивается и смотрит на Сонхуна, не совсем понимая, зачем её отвлекают от более важных дел. — Тут… Ваш.       Он не хочет ломать пацану его юность и детство (ну, или сколько ему там лет), но выбора нет. Раз дежурный, то просто придётся. Сонхун указывает ладонью на мальчишку и перестаёт гладить по волосам. Да и некогда ему с мелкими возиться, потому что на телефон приходит уведомление — Сонхун надеется, что от протрезвевшего Чонсона.       Но там даже лучше.

«ssunoo»

ssunoo [12:48]: привет, это Сону) я всё ещё чувствую вину за испорченную футболку. мне кажется, я должен что-то сделать. слышал, ты хотел погулять со мной. у тебя есть один шанс, и если ты, дурак, его упустишь, больше никогда свою мечту не исполнишь. ssunoo [12:53]: сегодня вечером, часов в семь. возле школы. ))))

me [12:54]:

Я приду, честное слово

      Сонхун даже не слышит благодарности от госпожи — только вылетает из кабинета и кидает короткое, мол, скоро звонок. Да, вполне себе аргумент, только вот… какой адекватный человек радуется звонку на урок? Тем более звонку на литературу, на которой глаза, будто смазанные мёдом, начинают слипаться? Неясно. Женщина тоже удивляется такому порыву какого-то запредельного счастья.

***

      Вечер наступает совсем неохотно — Сонхун мучается из-за медленно идущего времени и ноет всем знакомым, что ждёт окончания дня. Конечно, он избегает причину, но всё равно бессмысленно ноет и старается занять себя чем угодно, что могло бы скрасить день. Безделье ведь можно засчитать?       Малиновые, как та звёздочка на свитере Сону, полосы от заката мажут по щекам — Сонхун, подставив лицо солнцу, наслаждается последним за день осенним теплом. Хотя, конечно, переписка с Ким Сону греет куда сильнее, ведь… что ж, Сонхун правда по самые уши влюблён, пусть этому чувству от силы две недели — примерно столько же Сону проходит практику в их школе. А история его появления довольно простая и ни капли не интересная: предложили школу как вариант прохождения практики — и пошло поехало. Сону, конечно, до сих пор чувствует себя дураком, ведь он самостоятельно отдаёт себя на растерзание детям и подросткам (хотя мог бы сделать ровно то же, но отдать себя в другие руки — в руки ворчливых бабушек и сумасшедших мамаш). У него с этой категорией людей есть небольшие проблемы: то ли дети его не любят, то ли… просто по жизни не повезло.       Солнце вдруг убегает — прячется за чем-то, что создаёт большую тень. Сонхун тут же открывает глаза и хочет нагрубить, но видит перед собой Ким Сону — на нём непривычно нет белого халата. Немного странно видеть его в простой одежде, в которую одеваются все подростки (не то чтобы Сону старый — всего года на два старше Сонхуна). На острых плечах весит объёмная розовая футболка с каким-то выцветшим принтом, на ногах — бежевые штаны и белые кроксы (такие же чёрного цвета он носит на работе).       — Помешал?       — Нет-нет, ты не ме…       — Я старался, — за спиной у Сону что-то тихонечко шуршит, но Сонхун не спешит совать свой любопытный нос и задавать вопросы. Он просто смотрит на стоящего перед собой хёна, пусть и не особо следит за тем, сколько времени он на это тратит. Сону, кажется, тоже всё равно на это — может, ему даже нравится, что им любуются. — Идём.       За руку, конечно, не берёт (жаль), но ладонью указывает на выход за ворота и пока не говорит, куда идти. Сонхун просто идёт, как и велели, за ним хвостиком, кивнув в знак согласия.       — Как день прошёл? — удивительно только то, что это спрашивает Сону. Сонхун сначала не отвечает на вопрос: смотрит на чужие губы, которые красиво и как-то… чересчур привлекательно блестят на солнце, улыбаются ему. Однако оторвать себя приходится:       — Ничего такого. Как и всегда? — Сонхун пожимает плечами. — Единственное, что изменилось, так это загруженность. Меня дежурным поставили, ну… там было весело. Только пацана жалко.       — Что-то случилось?       — Мне пришлось его сдать учителю, хотя не очень хотелось. Он… типа хороший? — Сонхун всё больше и больше сомневается в том, что говорит, поэтому везде добавляет эту интонацию и снова жмёт плечами. Дурак дураком.       Выровняв шаг, парни шагают рядом и не спешат убегать друг от друга, стараясь держать расстояние. Сейчас, в такой обстановке, это положение даже не пугает, не вызывает отвращение, кое могло быть на лице Сону в учебное время и в пределах школы. Сейчас Сону осторожно прикрывает рот ладонью и смеётся от короткой истории Хуна, делая глаза формой полумесяцев. Красиво.       — А ты… как? У самого как день прошёл?       — Скучно. Как и всегда. Я не уверен, что что-то может поменяться за эту практику. Иногда бывает весело, но сегодня… сплошная рутина. Я просто заполнял бумаги и молился, чтобы день быстрее закончился.       Сону и Сонхун огибают всю территории школы — время за небольшим разговором, оказывается, бежит как-то чересчур быстро. И вот они уже пересекают вход в городской парк, доверху забитый людьми. Как назло (или оно к лучшему?), все лавочки заняты. Сонхун не знает, куда себя девать, поэтому просто идёт вперёд и осторожно обходит людей, если они смотрят под ноги и даже не пытаются не создавать аварийных ситуаций на тротуаре.       Когда разговор сходит на нет, Сонхун начинает чувствовать себя так же неловко, как и вчера в медкабинете. Это молчание… убивает в нём всё живое — включая существующую совесть — и почему-то заставляет чувствовать вину. За бездействие, наверное?       Нужно что-то сказать.       Интересно, он похож на дурака со стороны?..       — Сонхун, — Сону осторожно останавливает младшего, схватив за руку и потянув на себя, чтобы избежать столкновения с бегущим мальчишкой. Даже здесь Сону не может отдохнуть от снующих туда-сюда детей, будто он даже из школы не вышел.       — Да?       — Я хотел тебе кое-что отдать, потому что… как я и написал, просто так это оставить не могу.       То шуршащее нечто (пакет), которое раньше пряталось за спиной Сону, оказывается на сонхуновых ладонях. Ему всё ещё по-детски интересно заглянуть внутрь, поэтому он не отказывает себе в этой удовольствии. Там — обычная белая футболка (размером она довольно большая, потому что выбирал Сону, привыкший к таким вещам). А между аккуратных слоёв ткани прячется что-то ещё — что-то, что привлекает чуть больше внимания, чем футболка.       — А там что?       — Пластыри для твоих швов. Опция ограниченная в нашем кабинете, но подумал, что тебе они сейчас правда нужны. Ну, знаешь, нужнее, чем кому-то ещё, — Сону будто нервничает: активно жестикулирует, прикусывает нижнюю губу и уже третий раз поправляет футболку на плечах.       Наверное, переживает из-за «подарка» — боится, что Сонхун не оценит.       — Спасибо большое. Может, не стоило, я ведь не… злюсь даже. Но… спасибо. Хён, — улыбается Сонхун, мягко обнажив жемчужные клыки, и… всё, тормозит. Больше не знает, как выразить благодарность, хотя думает, что слов недостаточно. Но объятья — всё ещё запрещённый приём, кажется. И без этого неловко.       Сону кивает в ответ, мол, не за что, и потирает свои плечи, чуть приподнимая объёмные, длинные рукава футболки. Случайно, конечно, но Сонхун успевает заметить очертания, очевидно, татуировки на предплечье.       То есть, Сону прячет свою крутую тату всё это время? Хотя, конечно, справедливо — не медработнику щеголять с отрытыми руками и выставлять такое на показ перед детьми. Не положено. Ему, наверное, и так прилетает за то, что у него волосы крашеные.       — О, у тебя есть тату?       — Ага, — Сону задирает рукав совсем, чтобы показать, — парные.       И как это понимать? Сонхун уже в пролёте? Что значит «парные»? Была же надежда на лучшее.       Или неудача просто снова ходит за ним хвостом, издевается.       К слову, о татуировке: на предплечье изображено солнце с человеческой мордой — прикольно, отвращения или ужаса не вызывает. Даже… миленько. Как и сам Сону.       — С кем? — Сону замечает резкую смену эмоций на чужом лице, поэтому тихо смеётся и вновь прикрывает ладонью рот.       — С человеком, которого я очень люблю.       — А у него какая тату?       Церемониться Сону не церемонится — только поднимает второй рукав своей футболки и демонстрирует вторую татуировку, расположенную на другом предплечье. Линии на коже сливаются в полумесяц, держащий рожками небольшую звезду, с такой же человеческой мордой.       — Себя я очень люблю, — и его снова пробивает на смех, а Сонхун лишь хмурит брови и не понимает, что думать. Он что, типа… ревновал? Со стороны наверняка выглядит примерно так, поэтому становится как-то не по себе и более неловко. Они ведь и правда почти не знакомы. — Я пока в здравом уме, чтобы делать парные тату с партнёром. Потом сводить всё это? Не, спасибо. У меня никого нет, а татушки понравились. Красивые, скажи?       — Красивые, — Сонхун кивает в подтверждение своих слов.       На душе аж легче становится. Не то чтобы он не желает Сону счастья или вроде того, просто очень хочет, чтобы это счастье (ну, любовь там всякая, чувства) с ним делили — ни с кем больше. Он не собственник.       Наверное.       — Ладно, пошли дальше. У нас прогулка, помнишь? — Сону хватает Сонхуна за руку и снова осторожно дёргает на себя — хочет быть ближе в такой толпе людей. Не очень комфортно среди всех этих чудиков, но с Сонхуном… не так плохо? Он ему хотя бы знаком.       В этот раз Сону не спешит отдёргивать руку — наоборот, мягко переплетает их пальцы, ярко ощущая разницу в размере ладоней. У Сонхуна приятные руки, тёплые.       Они идут прогулочным шагом и изредка поглядывают друг на друга, будто пытаясь что-то спросить или сказать, но оба молчат и просто наслаждаются тем, что получают: Сону — тепло в прохладный вечер, а Сонхун — просто невероятные чувства в груди. И его даже не заботит то, как на них смотрят люди, ведь он сейчас чувствует себя самым счастливым человеком в этом чёртовом парке. На этой чёртовой планете. И плевать он хотел на то, что так едва знакомые друг другу люди не ходят — или, может быть, Сону всё же не в здравом уме, раз так сделал.       — А ещё у тебя есть тату? — Сонхун прерывает тишину так долгожданно, что Сону облегчённо вздыхает.       — Даже если и есть, ты ни за что не узнаешь, Пак Сонхун.       — Интим-тату? Вау.       — Заткнись и иди молча, пока я не сломал тебе пальцы, — Сону улыбается очень… приторно? Сонхун очень не хочет думать о чём-то подобном, но… может быть, Чонсон был прав о внешних характеристиках.       Сону правда сахарный, и улыбается он так же сладко. Сонхун бы хотел попробовать эту улыбку на вкус, чтобы убедиться.