Все изменилось, когда...

      Когда же так все изменилось?       Жан искал ответ на этот вопрос и найти никак не мог. Может быть, все изменилось тогда, когда он впервые столкнулся лицом к лицу с безмозглым суицидником Эреном Йегером? В тот момент, когда он услышал его бравые речи о разведкорпусе, об убийстве всех титанов?       Может быть, все изменилось тогда, когда по всему королевству разнеслись новости об особенной силе, сокрытой внутри того самого суицидника? Когда у Жана в сердце поселилось что-то странное, что-то, что люди привыкли звать надеждой?       Или так на него повлияла смерть лучшего друга? Когда его тело лежало под ярким солнцем и гнило, а затем горело в костре рядом с другими телами? Когда плечи потяжелели и ком застыл в горле.       Жан не знал. Не отыскивал среди мешанины в голове хвоста нужной мысли, не мог за него потянуть. Каждый раз, пытаясь разобраться в себе, он тонул только глубже и глубже. События слились в единый безумный поток. И на себя времени уже не было. — Чего ты так пялишься, Жан? — толкнул его локтем в бок Конни, широко улыбаясь.       Жан одернул себя, перевел взгляд на друга. Тот секунду продержался, а потом засмеялся так громко, что уши заложило, и затем уже стал слышен смех Саши. Она хлопнула Жана по плечу, утерла с щеки каплю скатившейся от хохота слезы. — Замечтался совсем, дружище? Оторвись от Эрена хотя бы на минуту, бога ради, — говорила громко она, все еще не успокаиваясь. — Долго бегать будешь от себя? — Вы что, офицерские запасы алкоголя нашли? — закатил глаза Кирштейн. — Заткнитесь уже.       Эрен, что до этого колол дрова возле временного штаба, утер лоб от пота и задрал голову к небу, будто ища больше воздуха для себя. Жан наконец поймал… Поймал эту мысль… — Да сядьте вы уже и поговорите наедине, тупица, — заворчал Конни, снова пихая Жана под ребра. — Смотреть на тебя противно. — Так ты отвернись, — фыркнул Кирштейн. — Сразу после того, как перестанешь таращиться на Эрена во все глаза. Пусть я и умом не блещу, но даже я все понял, а ты — нет.       Мысль… Что он и правда слишком часто смотрел на суицидника-Йегера. В бою всегда искал глазами, за столом за ним наблюдал, вечно ошивался рядом. Он мог бы уже посоревноваться с Микасой во времени, проведенном рядом с Эреном. Только, в отличие от нее, у него не было права так часто оказываться рядом. Кто он Эрену? Друг? Соперник? Очередной обычный солдат?       Когда все зажмуривались и отворачивались, завидя яркую вспышку, Жан всегда смотрел. Пусть и через ресницы, чтобы не было так больно. Пусть и на бегу. Но смотрел, следил, чтобы все шло точно по плану. И отходил только на такое расстояние, чтобы можно было добежать в любой момент без потерь. А Эрен…       Кирштейн надеялся, что Йегер этого всего не замечал, что был занят. Он одергивал себя, заставлял думать о чем-то другом, да только сложнее всего бороться с самим собой. Но Йегер, гад редкостный, все же замечал. Понял это Жан только тогда, когда их взгляды встретились, и Эрен приподнял брови в вопросе. Жан думал, что все пропало.       Может быть, все изменилось тогда, когда он случайно уловил слова Армина? — Эрен, ты должен слушать Жана, а не глазеть на него. Ты его не выпускаешь из виду в бою. Это может плохо кончиться, Эрен. — А я могу? — спокойно ответил вопросом на вопрос Йегер, и Армин с Микасой тяжело вздохнули.       Не все, но что-то точно изменилось, когда после тяжелого дня тренировок Кирштейн уселся рядом с Эреном на самом краю обрыва и протянул купленную на собственное жалование в городе булку. Тот усмехнулся, поделил ее пополам и протянул половину Жану. А затем наконец посмотрел сам. Открыто, без утайки. И Жан ответил тем же. Они всю ночь проговорили, даже не обращая внимание на звезды. И никто их не беспокоил.       Что-то изменилось, когда перед выходом за стены Эрен схватил Жана за шиворот, притянул к себе, заставив нагнуться, а затем поцеловал. Это в нем и восхищало — полная безбашенность. Как бы Йегер ни трясся, он всегда просто брал и делал то, что нужно было. А Жан брал с него пример.       Перевернулся с ног на голову мир тогда, когда холодным зимним вечером Кирштейн прижался к боку Йегера и прошептал то, что давно вертелось на языке. Боясь реакции, ожидая ругани или насмешек. А Эрен приобнял его и слишком легко ответил, что тоже.       Может быть, все изменилось, когда Эрен потерял блеск в глазах? Отдалился, замкнулся в себе. Жан не лез, но бесился. Поддерживал и был рядом. А Эрен прятал лицо у него в груди и напряженно молчал. Не бросал — уже было хорошо.       Может быть, все изменилось, когда он пропал? Ушел, оставив напоследок только записку с просьбой не искать. В сердце тогда точно что-то оборвалось, упало тяжелым грузом вниз. Жан не находил себе места, не мог спать и все порывался последовать за ним. Только вот куда? В голове снова была густая каша.       И еще сильнее что-то оборвалось, когда Эрен вновь прислал письмо. Жан никогда не убивал столько людей. Он всегда старался сократить потери. Но в ту роковую ночь пустота в груди позволяла стрелять и резать столько, сколько требовалось. Потому что того хотел Эрен. Потому что его можно было вернуть.       Может быть, все изменилось, когда в Элдии последовал новый переворот? Долбанутые фанатики у власти, нервы, расшатанные до невозможности. Когда Эрен оказался за решеткой, а его последователи всё с трудом выстроенное начали крушить. Когда Жан пришел к нему, выбив разрешение у мрачной Ханджи. — Какой план, Эрен? — вместо приветствия произнес Жан, доставая из-за пазухи отмычку.       Впервые за долгое время в глазах Йегера что-то засверкало, как раньше. Замок щелкнул, повернулся. Но Эрен не сбежал сразу, не ушел вместе с Жаном, когда его потянули за руку. А лишь крепко обнял. Молча. Плечо у Кирштейна даже через одежду намокло. И Эрена прорвало. — Чертов суицидник. Перебьешься. Хуевый у тебя план, Эрен. — Ничего нельзя изменить, Жан, — сорванно прошептал Йегер.       Тогда Жан перехватил его за плечи, оторвал от себя и посмотрел в глаза. Серьезно, без тени шутки. А после обнял его лицо ладонями, поцеловал в лоб и произнес: — Слушай мой план.       Может быть, все изменилось, когда Эрен поджал губы и стиснул зубы? Когда начал спорить, забывая смаргивать слезы. А Жан говорил спокойно, все еще продолжая касаться его. — Такого… Такого развития событий не было. Я не видел. — Ничего не потеряешь, если попробуем. Не сработает мой план — используй свой. Но только в том случае, если мой хребет в твоих руках окажется, Йегер. Избавь меня от лицезрения твоего самоубийства.       Они бежали, как воры. Через подвалы, предпочитая дверям открытые окна, перемещаясь на УПМ. Эрен следил за Жаном, а Жан следил за ним в ответ. Удалось передать через йегеристов записку друзьям, и стало отчего-то спокойнее.       Может быть все изменилось, когда пали стены? Когда уши заболели от протяжного извечного гула. Когда Жан снова убивал, прикрывая Эрену спину. Даже будучи огромной костяной махиной, Йегер все равно оставался беззащитным. И только Кирштейн знал, что у того творилось на душе.       Все точно изменилось тогда, когда Эрен, отдав последний приказ титанам, вылез из своей громадины и потерял сознание. Когда Жан подхватил его на руки и унес подальше, в безопасное место. Тогда, когда разрушения нескольких городов для устрашения вполне хватило. Тогда, когда Эрен свесился с кровати и выблевал из себя самую отвратительную дрянь на свете. А та, зашевелившись как уж на сковородке, уползла восвояси. Прятаться до момента встречи с новой жертвой.       Затаившись на дне моря, титаны ждали угроз для Парадиза, выполняя последний приказ и ожидая нового хозяина. Часть жестокого мира была разрушена. Часть оставалась целой и невредимой. — Как ты? — спросил Жан, придерживая Эрену волосы. — Как видишь, хотя бы живой, — с усмешкой ответил Йегер прямо перед новым приступом тошноты.       Жан улыбнулся, приложил ладонь к чужому лбу. Прохладный. Порезы и ушибы на теле Эрена не затягивались сами собой. И от этого становилось легче. — Что с остальными будет? — задал Кирштейн интересующий его вопрос. — Проблюются, как и я, и будут жить дальше. Точно дольше тринадцати лет, если раньше не убьются.       В его глазах снова появился тот самый огонек. Жан расслабил плечи, уткнулся головой в кровать, на которой лежал Эрен. Все наконец закончилось. — Спасибо тебе, Эрен. Ты обещал сделать нас свободными. И обещание свое ты выполнил. — Придурок. Это все благодаря тебе, — ладонь зарылась в светлые волосы, невесомо и ласково огладила.       Жан сжал пальцами ткань собственных брюк.       Все изменилось тогда, когда они смогли жить так, как того хотели. Когда разрушенные стены стали достопримечательностью, когда стали видны бескрайние просторы. Тогда, когда Жан поверил в Эрена, а Эрен поверил в Жана.       С них обоих изменений хватит. Дальше была только спокойная стабильность.