Моя первая годовщина (сказка про аквариумных рыбок)

За тридевять земель, давным-давно — примерно в один оборот земли вокруг солнца, где-то около трёхсот шестидесяти пяти дней, девяносто одной снежной лавины, девяносто двух ромашковых полей, и что-то там оставалось осенним вечерам (весеннее утро питалось крошками оставшегося времени) — в том месте терялись детские души, за каждым углом сидела кошка-адвокат Дьявола, а в тумане прятались псы-набожники. Здесь не было места чистой истине — здесь с половдьем утопали соломенные крыши, а аквариумные рыбки уплывали за течением и скрывались где-то в зубастых ртах сомов. Они говорили: "Нет справедливости!" А дети там жили до жути странные! Счастливые и печальные — глотали солнце, делились терпкими поцелуями в лоб, дрались и смеялись. Бывало, сжигали деревянные стены через стекла-разбитые сердца: дом пропах гарью, а в углах до самой морозной зимы прятались искры, может, даже вместе с живыми глазницами. По праздникам взрывались фейерверками, разваливались среди звёзд на атомы и светили — светили и просвещали. И не существует ничего в этом мире без них — аквариумных рыбок, кошек-адвокатов и псов-набожников! Имена у них правда странные. Звучали на губах с привкусом медовых настоек, я их с трудом припомню. Придумывайте сами!

***

Запах горелого хлеба облизывал стены кухни и тянулся тонкими пальцами вдоль коридора. Шинджи стоял у микроволновки и хлопал ладошками по столешнице: — Сука, говорил же! Выбросить пора старую рухлядь, – печь загудела, как будто расстроилась, и с громким щелчком (сердце разбилось, наверное) выключилась. А в доме было много таких сердец-выключателей; даже половицы скрипели, как побитые стёкла под ногами — изнывали и практически ломались. И у каждого жителя среди рёбер таилось хрупкое и любящее, простительно инфантильное. Может, немного вредное.. — К чёрту эти бутерброды.., – последний раз по столу прилетел кулак и Шин рефлекторно оторвал его от поверхности. Дурачье, больно же! Коридор всегда усыпан хламом, а пахнет там чем-то свежее хвои — наверное, химозными стиральными капсулами с отдушкой лаванды. Запахов столько же, сколько звуков: в гостиной слышен хруст пластиковых упаковок от чипсов и щелчки кассетника; а вот заиграла песня, что-то про ягоды волчьи.. М-да, чьи-то мозговые шестерёнки закрутились вместе с механизмом и выдали громкое, почти умоляющее: — А вы будете жить со мной в лесу?! Послышалось хихиканье и недовольные возгласы того, кто вопрос задавал. К лодыжке Шинджи приластилась кошка: красивая-красивая, хозяйская! С белым мехом и глазами-топазами, прямо как айсберги. Рука сама тянется к макушке и тонет в снежных лавинах шерсти, пальцы поддевают ошейник, с аккуратным выведенным: «Хисон! :) Ул. Маяковского 34» За покрывалом утробного кошачьего урчания еле-еле раздавались глухие шаги. — Фильм смотреть идёшь?

***

В большом зале, заваленном книгами и разными-разными мелочами, на зелёном диване ютилось четверо: Шинджи, Хенсо, Вил и Норби. На коленях первого посапывал Хисон, а у предпоследнего там дребезжала мисочка с закусками. Пахло домом. Чем-то приторно сладким, сигаретным дымом, въедающимся в лёгкие. И домом звучало. Скрипучими окнами и чирканьем зажигалки, тихими смешками и сердцами, бьющимися в ритме вальса: раз-два-три, раз-два-три. Всё было живым. — Включаю! – Джини ободрил комнату возгласом и присутствующие уставились на потёртый экран. Всё таки было в этих детях что-то природно-странное. Не выжженое временем настоящее детское.