Когда я был в крови...

Очень жаль…

      Выстрел. Такой громкий выстрел, уши закладывает. Он был особенно громким. Громче, чем все остальные. Здания мешают распространению звука. Звуковая волна эхом разлетается по площади. Выстрел.       Тело, что немного ранее было полно жизни с тихим грохотом падает на асфальт, перекрывая темно-серые тона вязкой алой жидкостью. Очки слетают, стекло моментально разлетается по небольшому участку асфальта. Железный модуль Райи-Прайм выключился, с глухим звуком упав на землю, пачкаясь в крови. Радан поднимается и без разбору стреляет в тех полицейских, что пару секунд назад должны были убить его. Не комиссара.       Еще два тела падают на асфальт. И все это происходит за считанные секунды. За секунды, решающие все. За секунды, от которых зависит слишком многое. Слишком. Слишком…       Радан подбегает к другу, хватает его на руки. Не обращая внимание на липкую кровь, что, казалось, льет непрерывно. Она быстро впиталась и заляпала форму строителя, но тому дела до нее не было. Он поднял Райю, стараясь придерживать Дейва.       Вокруг все также непрерывно раздавались выстрелы, но менее громкие, менее заметные. Радан же быстро скрылся вниз, в канализацию, чудом избегая ранений, что сейчас для него ничего не значили. Он не волновался за себя, за свое здоровье. Он ни о чем не думал, не вспоминал никого, кроме Лололошки. Кроме переживаний, надежды, что смешалась с отчаянием, Радан не чувствовал ничего. Ничего…       Даже если раньше он каждый раз задумывался, насколько странное и необычное у комиссара имя, то сейчас никаких подобных мыслей не было. Была лишь быстро таящая вера в лучшее, боль, обида, злость, в перемешку с отчаянием. Боль… Обида..? Злость? Отчаяние..?       Не раздумывая, Радан просто положил еле живое тело на замшелые кирпичи, с особой нежностью и аккуратностью. Убрал с лица вьющиеся каштановые волосы, что сейчас были влажными и липкими от слегка подсохшей крови. Слишком много крови…       Из раны на затылке все также бежит кровь. Радан не может просто сидеть и смотреть на то, как Лололошка теряет кровь, как потихоньку умирает у него на глазах. Не может. Но что он мог сделать..? Ничего. Просто ждать и молиться. Молиться..? Слишком много крови.       Поразительно, как этот комиссар еще живой. Пуля, видно, мозг не задела, а то смерть бы наступила заметно раньше. Ну или Райя успела что-нибудь сделать, что более вероятно. Сейчас же она просто лежала рядом, в отключке, как и ее носитель.       На Радану было не до того, чтобы думать, что при ранении в голову выживают. Не выживают. Из порядка раненых есть исключения. Да, они есть. Но они — исключение из правил, нежели правило. Слишком много крови!       Хотелось просто расплакаться. Просто взять руку друга в свою и слезно умолять того встать, улыбнуться. Сделать хоть что-нибудь. Если бы тот хотя бы просто открыл глаза… Радану больше ничего не надо. Открой глаза… Открой!       Осознание собственной беспомощности убивало и терзало душу. Осознание того, что Лололошка за него чуть ли не жизнь отдал. А, возможно, все-таки отдал себя полностью, лишь бы спасти того, кто чуть больше трех месяцев назад обвинял его в шпионаже и предательстве. Больно. И мерзко… мерзко, от самого себя. Беспомощность? Мерзко…       Надежда гасла с каждой минутой. Изначально было глупо верить, что при пулевом ранении в голову можно выжить. Глупо, очень глупо. Отчаяние выселяло все светлые чувства. Им здесь словно не было места.       Не было покоя. Не было тишины. Выстрелы казались громче, чем они были и есть. «Лололошка… Я же… Если бы я не был таким невнимательным! Вот тогда бы все было бы хорошо! Это все из-за меня… Лололошка, Лололошка! Просто, п-просто дал бы мне умереть и все…», — отчаяние. Отчаяние…       — Ну пожалуйста, открой глаза! Лололошка, очнись! — слезы, более не сдерживаемые Раданом потекли по бледным щекам, стекали вниз по подбородку, падали вниз, комиссару на лицо. Очнись. Пожалуйста, Лололошка. Просто очнись, пожалуйста. Открой глаза.       Радану почему-то казалось, что если Лололошка умрет, то он лишится всго, что у него есть. Он виноват будет в его смерти. он останется в одиночестве. Сияние перестанет существовать без своего предводителя. Мир станет серым. Ему более не будет места на этой земле. Посмотри на меня, прошу. Это я должен был умереть. Пожалуйста. Очнись…       Радан отдал бы все, чтобы его друг остался в живых. Жизнь — штука, конечно, сложная, но всяко лучше, чем мучительная смерть? Не умирай. Не сейчас, никогда, слышишь?! Очнись, прошу! Ну же, Лололошка… Прошу тебя…       Кто бы мог подумать, что Радан когда-то будет умолять комиссара просто открыть глаза. Очнуться. Улыбнуться, рассмеяться, пошутить. Как тогда, когда Радан этого не ценил. Когда он считал его шпионом, врагом, предателем. Когда он с ненавистью и злостью смотрел на него, а он улыбался, как будто ничего не подозревает, не знает. Знает. «Он ведь не тупой, догадывался! Знал ведь и продолжал вести себя как ни в чем не бывало… Аргх, к чему я такой никчемный?! Даже другу помочь не могу!», – ненависть. Ненависть. К себе…       Радан всегда отмечал, что Лололошка был неразговорчив, молчалив. Предпочитал отмалчиваться, сливаться с толпой, оставаясь незамеченным. Был тем еще экстравертом, но толпы боялся… Иронично. Ирония..?       Но Радан знал, что тот умеет поддерживать. Умеет сочувствовать. Умеет помогать. Умеет и практикует. Или же практиковал? Умел сочувствовать? Умел помогать? Умел поддерживать?       — Нет, нет! Он будет жить! — Радан вытирает слезы с лица уже промокшим от них рукавом, всхлипывая. — Будет ведь..? Нет, Радан, нет! Будет, будет! Всегда будет! Ты поблагодаришь его, еще раз извинишься за прошлые обиды, все будет хорошо! Только очнись, пожалуйста… Лололошка, умоляю тебя, открой глаза! — слезы вновь потекли по щекам, оставляя за собой красные, разбухшие и болящие дорожки. Слезы. Горе..? Слишком много боли… Слишком!       Тщетно молитесь и молитва будет услышана. Главное — тем богам молиться. Желательно Лололошке. Но это не всегда работает, к сожалению. Сожаление…       Его лицо уже утопает в чужих слезах. В его уши льются бесконечные просьбы очнуться. Жаль, что он их не слышит. Жаль, что он не чувствует влажности на лице. Жаль, что… Конец..?       — Очнись… — рука Радана отпускает бледную и еле-еле теплую руку друга. Не умирай, слышишь?! Дыши. Не умирай. Очнись же, прошу! Пожалуйста…       Слышится рваный вдох. А после — такой же рваный выдох… Дышишь..? Дышишь?! Ты дышишь?!       Наступила угнетающая тишина, что давила и скребла на душе железными когтями, душила и не выпускала из удушающих объятий. Цеплялась, впивалась в душу… Выстрелы отошли на второй план, уже неслышимые Раданом. Вдохни еще раз. Вдохни еще раз, Лололошка. Ну же…       Тишина не давала покоя. Радан замолк и вслушивался в каждый шорох. Он даже не дышал, не выдыхал. Внутри затеплилась вера в лучшее. Стрельба сверху прекратилась. Вдохни еще раз. Пожалуйста.       Радану пришлось резко вдохнуть, чтобы не задохнуться. От этого в глазах слегко потемнело и он наконец почувствовал сильный контраст канализационного запаха с железным, даже нет, металлическим. От этого немного вскружилась голова и Радан начал резко и часто дышать. Воздуха не хватало. Надо выйти наружу, наверх… но не сейчас.       Немного отойдя, Радан прислушался. Лололошка не дышал. Секунды сменялись минутой, минута — двумя, две — тремя… Это не могло быть ошибкой. Вдохни! Не умирай… Дыши.       — Пульс?.. — Радан потянулся к руке друга. — Пульса нет… — осознание наконец подступило к голове. Это я виноват в твоей смерти. Я должен был умереть. Не ты. Слышишь?! Нет, не слышишь! Я знаю, что не слышишь! Знаю… Но знать не хочу…       Солоноватые слезы мешали видимости. Расфокусировка зрения… Радан громко зарыдал, не сдерживаясь.       Он хотел снести все на своем пути. Империю. Инспектора. Саму смерть. Время. Себя.       — Это моя вина… — всхлип, — Я виноват в твоей смерти. В твоей боли… — слеза скатывается вниз. — Во всем! — рука бьет стену, не обращая внимания на боль. — Во всем… — повторяет Радан, скатываясь вниз по стене. Спи. Спи спокойно. Спи… ***       — Спи спокойно… — вторяет Радану Кавински. Только что главы Сияния узнали. Узнали все. Все.       — Спи спокойно. Той тишиной, которой в жизни тебе не хватало, — Калеб поджимает губы, подсаживаясь ближе к Кейт. Девушка всхлипывает и прижимается к брату. Тишиной? В жизни?       Лионеля словно током пробило. На лице смешались сожаление, боль и гордость. Гордость за своего самоотверженного комиссара. Гордость… ***       Кейт еще неделю не выходила на контакт. От верхушки Сияния остались более слержанные, что могли принимать серьезные решения, вне зависимости от личных переживаний. Таким являлся Калеб, Шерон появлялась переодически, пытаясь помочь Радану с переживаниями. Кавински пытался сдерживаться.       Сложно руководить повстанческим движением, лишившись его предводителя. Не рассыпется ли оно? Возможно. Много шансов на то, чтобы проиграть Инспектору. Проиграть…       Проиграть безжалостной сашине! Он не упустит шансов мести… Лучше уж так, жить с болью на душе, нежели совсем не жить. Бесчувственной машине? Безжалостной машине… Инспектору. Инспектору Войду. ***       Может, возможно было того спасти..? Избежать слез, криков отчаяния… Была ли такая возможность? Хотя… вряд ли.       Но Где-то может все-таки? Все таки может быть, где-нибудь он бы остался жив? Где-то. Все-таки. Где-нибудь…       Видимо, не в этой реальности комиссару дали шанс. Не дали шанс на жизнь… Жизнь..?       Вот только жизнь ли это? Или же пустое существование во благо других миров? Существование.       Но Лололошка – человек жизни. Проблема? Разберемся. Ранен? Залатаем!       Жаль, что его так никто и не залатал… Такие смешанные чувства. Будто что-то пошло не поплану. План..? Жаль!       Жизнь — такое большое и обширное понятие. Лололошка жил и этой жизнью дорожил. Больно терять многое, правда?       Жаль, что ты не сможешь осознать это… Не сможешь почувствовать, что значит терять жизнь. Лишь поверхностно будешь понимать, насколько это отвратительно. Особенно, если ты оптимистичный парень, который любит жизнь… и берет от нее все, что она дает.       Очень жаль, что так получилось. Обидно.

Очень жаль…