Часть 1
9 июня 2023 г., 00:16
Ромка не сразу заметил и понял, что что-то изменилось. Зато, что удивительно, это не ускользнуло от Бяши, который заинтересованно наблюдал за переменами в выражении лица друга, пока тот взглядом провожал обсуждающих что-то Полину и Антона. Они общались иногда, да, Рома знал это, и знал не только потому что видел, но и от Катьки, которая язык за зубами держать не умеет, но пока не было причин для волнений и открытой злости. Антон — пацан ровный, адекватный, ситуацию с Полиной понял и принял сразу, Черту не пересекал, держался на расстоянии вытянутой руки и обсуждал только то, о чём говорили и все остальные — дети продолжают пропадать, ходить по темноте страшно и опасно, вот и всё.
Иногда, правда, они вместе смеялись с чего-то, и в такие моменты Петров выглядел совсем не так, как выглядел при шутках с мальчишками. Он весь розовел, смущённо наблюдал за веселящейся Полинкой; голос его становился ниже и мягче. Он вообще вопреки всем стереотипам о ботанах был какой-то слишком уж увлечённый девочками. Ромка часто замечал как друг заглядывался на хорошеньких сверстниц, как вздыхал, смотря вслед проходящим старшеклассницам, как понемногу испещрял свою тетрадь для рисунков набросками девичьих фигур. Это было вообще-то нормально и напрягаться или злиться от такой хуйни было глупо.
Но Рома злится. Охуеть как злится, рассержено пинает какой-то клочок бумаги ногой, сутулится и вообще выглядит максимально недовольно. Серьёзно, они его уже минут десять ждут, а он всё девчонок обхаживает.
— Из-за Польки, да? — уточняет Бяша, а Рома, что удивительно, отрицательно качает головой. Бяша вопросительно смотрит на него, пытается что-то понять, а потом нерешительно так предполагает: — Что, Антоху приревновал?
Предполагалось, что это шутка, но Рома аж краснеет от того, насколько ярко в нём забурлила злость. Его и раньше вся эта пидорская хуйня бесила, даже если для Бяши это было просто пиздец как смешно, а сейчас его это настолько больно кольнуло, что становилось реально страшно. Одна мысль о том, что его серьёзно могут подозревать в… таком, вызывала отвращение, как если бы кто-то сказал, что он ест козявки из носа или трусы у соседей ворует.
Да и он Польку-то не ревновал как раз-таки. Ну, общается и общается, блять, не только с Антоном она переговорить может, всё в пределах нормы. А вот Тоха общался только с ними. С ним, с Бяшей и, что самое бесячее, с красивенькой миленькой Полинкой, которая тебе и про искусство расскажет, и книжки пообсуждает, и вообще вся из себя такая положительная, нежная и идеальная. Ромка как бы непробиваемым бараном не был, поэтому в своё время даже не стал признаваться первой скрипке в симпатии — очень скоро после того, как Антон уговорил её дать Пятифанову шанс, стало кристально ясно, что Ромка, видимо, просто не цеплял её. В принципе, такое случается, мальчик с этим смирился и навязываться не стал — меньше всего он хотел чтобы Поля его возненавидела.
Правда, как в голове Бяши это подводило к тому, что Рома после несложившегося романа на парней переключился, он не понимал.
— Ты че, ебанулся? — он старается держать голос твёрдо и уверенно. — Я что, пидор какой-то, чтобы пацанов ревновать?
Бяша, наконец, смеётся, и это успокаивает вдруг разбушевавшиеся нервы Ромы. Дышать становится чуть легче, пусть неприятное гадкое жжение в груди никуда не девается ровно до того момента, как Полина отходит от Антона, потому что её позвала одноклассница. И ему почти спокойно, пока идут уроки, пока Антон не обращает внимания на других одноклассников, относится ко всем с привычным для него безразличием, но стоит ему оказаться в компании кого-то другого, как Рому опять разрывает на части.
И его это так злит, блять, настолько, что хочется драться, кричать и потом сразу же исчезнуть, но он понять не может, почему так. Он ни капли не ревнует, эта хуйня с пацанами не работает. Даже дружеская ревность — детский лепет и хуйня откровенно говоря бесполезная, потому что настоящие братаны друг друга не кидают и не меняют ни на девок, ни на других братанов, а потому и волноваться не о чём. И вообще, это по-детски пиздец — беситься и обижаться, что у твоего друга другой друг появился. Это ещё и при том, что львиную долю своего времени он всё равно проводит именно с тобой.
Поэтому Рома нихуя не ревнует. У него просто настроения нет. День такой сложился. Вот и всё.
Не было настроения ни тогда, ни через пару дней. Да и через неделю настроение также не появилось. Наоборот: всё становилось только хуже. Они вроде как собирались все вместе, как и раньше, гуляли после школы, строили какие-то планы, играли в снежки, обсуждали маньяков и пытались этих же маньяков найти в лесу, рядом с лесом, около леса и где угодно ещё. То есть, занимались самыми обычными для себя вещами. Только Рома становился всё мрачнее и раздражительнее, Бяша искренне недоумевал, в чём причина, а Антон… ну, у Антона всё было стабильно: Антон общался с одноклассниками/одноклассницами, проводил с Ромкой и Бяшей время после школы, а потом шёл к себе, потому что «Оля соскучилась уже».
Это просто пиздец как вымораживало.
— Ром, ты че, на? — всё-таки не выдержал Бяша в очередную из их прогулок после ухода Тоши. — Случилось что? Ты ваще сам не свой, на.
— Да нормально всё! — слишком резко отвечает Рома, вмиг ощутив, что нихуя не нормально у него всё. Он злится, но не понимает, почему, и срываться на Бяшу — дело максимально гадкое, потому что с кентами так не поступают. Но что ему сказать? Почему настроения нет? Почему постоянно злостно так и мерзко, будто ему живот вспороли и внутренности перекрутили, а потом так оставили и зашили? Он не знает. Реально не знает.
Но это точно не потому что он ЯКОБЫ ревнует Тоху. И, блять, почему именно это надо было Бяше ляпнуть?
Это же вообще бред.
— Не хочешь говорить? Ну и зря, Ром. Я бы помог, чем смог, на.
Бяша выглядит почти расстроенно, будто его сразу отмели в сторону, даже и шанса не дав предпринять хоть что-то. Рома глубоко вдыхает и медленно выдыхает, стараясь унять злость, и это даже немного помогает.
— Всё под контролем, Бяш. Просто настроения нет. Тут не с чем помогать, реально.
Бяша ему не верит, хотя очень хочет. И они оба это понимают.
Так продолжается ещё какое-то время, а потом тихая злость переходит в открытую ярость. Рома впервые за всё время огрызнулся на Полинку, хотя в этом даже смысла не было, да и девчонок обижать — дело гиблое и постыдное, но он реально был зол вот прям настолько сильно. Девочка, которая после того как Рома сдался и отказался от идеи быть её парнем только-только начала нормально к нему относиться, застыла, ошарашенная и униженная резкими словами, а потом бросив что-то вроде «ну и кретин же ты!» ушла прочь. Рома едва не застонал от разочарования. Блять, сорваться на Полинку — это просто край, дальше лишь на дно.
Какова была причина злости? А хуй знает, у него ярость стала неким перманентным состоянием, что даже Бяша тише воды ниже травы был рядом, лишь бы Рому от злости не разорвало прям на месте.
Антон всё замечал, но почему-то никак не реагировал, и это Ромку злило ещё сильнее. Нет, ему определённо не хотелось добиться чужого внимания и расположения таким способом, но Бяша вон как перепугался и разволновался, а этому хоть бы хны. Друг, называется! Ни разу не спросил, всё ли в порядке!
Рома для него будто пустое место — плевать, что там и как. И пусть Ромка бы ни за что не стал говорить правду — сам факт того, что Антон не обращал на него внимание, бесил.
Апогеем стала очередная прогулка после школы. Изначально всё было почти нормально: Бяша очень красиво улетел на какой-то обледенелой дорожке, добрых пятнадцать секунд пытаясь удержать равновесие, и даже Ромке это показалось уморительным, не говоря уже о Тохе, который практически задыхался от смеха. Всё вокруг было такое пушистое, белоснежное, почти сказочное, что настроение у Ромки невольно вырвалось в норму и даже чуть выше этого — он по-доброму улыбнулся Бяше, который всё-таки упал, затем принявшись уверять своих друзей, что «просто устал и прилёг, на!», протянул ему руку и помог встать.
Они вместе дошли до Бяшиного дома потом, попрощались с ним, наблюдая за тем, как тот опять навернулся возле калитки — там всё тоже обледенело и мальчик вообще-то об этом знал, но хотел выглядеть повелителем стихии походу, — опять посмеялись и пошли дальше.
И сразу же, как Бяша скрылся из виду, настроение у Ромы испортилось, будто вместе с ним ушла и вся лёгкость вперемешку с простой детской радостью и озорством. Все возможные темы для разговора вмиг стали для Пятифанова неуместными и бессмысленными, а Тоха почему-то и вовсе просто одним своим существованием вызывал едкое такое раздражение.
— Ром, можно вопрос? — говорит Антон, и Пятифанов фыркает.
— Уже задал, — отмечает он, злостно пиная какой-то ни то покрытый снегом камень, ни то мелкую льдинку.
— Окей. Тогда я спрошу, — со вздохом изрекает Тоша. — У тебя всё хорошо? Ты в последнее время странный, будто случилось что-то.
Рома так и останавливается, глядя на него так, будто он лично его оскорбил до глубины души. Антон следом застывает посреди дороги, поворачивается к нему, глядит своим светлыми глазами и выглядит таким недоумённым, что на какую-то жалкую долю секунды Рому кольнула совесть. Но только на это самое мгновение.
— Ничего не случилось. Нормально у меня всё.
Антон подходит ближе, но всё ещё держится на расстоянии, мнётся, будто не знает, как подступиться. И адекватная, не затуманенная беспричинной яростью часть Ромы прекрасно его понимает и искренне сочувствует — он ни в чём не виноват, он нихуя не сделал, но сука бесит. Бесит, что он рядом, бесит, что он не рядом, бесит, когда он с кем-то и бесит, когда они вдвоём наедине.
— Ничего не нормально, Ром. Ты совсем другой стал. Мы с Бяшей волнуемся.
Взгляд у Ромы не просто холодный, а ледяной. Колкий, как битый лёд, который удобно брать в руку, воображая на месте этого недоразумения кусок стекла, которым реально заколоть кого-нибудь насмерть. Окажись поблизости что-нибудь подобное, Пятифанов определённо воспользовался такой возможностью. Конечно, у него при себе была бабочка, которая сработала бы лучше, но припугнуть и легонько так покалечить Тоху всё же лучше, чем пырнуть и вообще убить.
Хотя, как ему, съедаемому слепой яростью и почти ненавистью, все варианты кажутся прекрасными.
— А тебя это ебать не должно, Тошка, — глядя в тёплые зеленые глаза, цедит Рома сквозь зубы. Взгляд у Антона меняется мгновенно: чуя угрозу, он напрягается, хотя и не понимает, стоит ли ему бояться или готовиться защищаться. — Занимайся своими делами и не лезь в чужие. Вон, Полинку позови погулять, толку больше будет.
Полина. Роме сейчас, вот конкретно в данный момент настолько на неё похуй, что словами не передать. Полина не злит, не выбешивает, не раздражает так сильно, что руки колотятся — а у Ромы они тряслись с такой силой, будто его вот-вот сразит припадок. Тоха — другое дело.
— Рома, ты что?.. — ошарашено выдаёт мальчик. — Ты из-за этого так?
Блять.
— Отъебись.
Рома проходит вперёд, намеренно задевая Антона плечом, и изо всех сил старается выглядеть максимально угрожающе и недружелюбно. Он только краем глаза зацепил взгляд Антона, от которого внутри всё сжимается и переворачивается — такой грустный, обиженный, в самом деле не понимающий, что вообще происходит и что ему сделать, чтобы всё было лучше.
Только не надо, блять, не надо больше ничего говорить, лезть к нему и задавать ещё больше вопросов. Рома и так не знает, чего сам хочет, так ещё и этот его взгляд, глаза эти бедные, несчастные, как у зайчонка брошенного.
Что он делает вообще? Зачем страдает этой хуйней, блять?
— Ром, да постой же! — к большой нерадости упомянутого, Антон следует за ним, хватает за плечо, разворачивает к себе. — Если ты из-за Полины так, то хочешь, я не буду с ней разговаривать больше? Мы же просто как одноклассники общались, понимаешь?.. Не хотел я с ней ничего, Ром…
Рома знает. Они же вместе этот спектакль устраивали для неё, Тоха потом сам уговаривал её дать ему шанс, и в целом какой-то аномальной заинтересованности не проявлял. Но не в этом дело, вообще нет. Не Полина его раздражает или расстраивает, не сам факт общения её с Тошей, ничего из этого. Она хорошая девчонка, к ней никаких вопросов быть не может.
Он чувствует себя таким несчастным, поднимая взгляд на Антона и задавая наитупейший вопрос, звучащий так жалко, что ему от самого себя мерзко.
— Правда?.. — и звучит так сдавлено, сипло, будто он вот-вот разразится рыданиями. А Антон так уверенно ему улыбается, и выглядит это так ободряюще, что любой бы ответил такой же улыбкой, только вот у Ромы горло сдавливает и словно тошнота подступает.
— Правда, — уверяет Антон, затем протянув свои руки, чтобы легонько так, чисто по-дружески приобнять. Рома не жалует все эти телячьи нежности, особенно между пацанами, но разрешает Антону, отчего-то так сильно этого возжелав.
— Всё нормально, Ром, да? — немного отодвигаясь, спрашивает Петров. Его руки всё ещё лежат у Пятифанова на предплечьях.
Тот только сдавленно кивает.
И это его тепло, его запах вперемешку с запахом зимы — морозного воздуха, волшебства и радости, — ощущение его рук, его тела, всего его отзывается в Роме такой глупой радостью и ненормальным счастьем, что он в ту же секунду этих чувств пугается, срывается и бежит к себе, словно там можно укрыться от самого себя. Антон так и стоит посреди дороги, ошеломлённый, а Роме взвыть хочется, орать в голос и бить кулаками в стену, потому что он ничего не понимает. Наверное, Антон подумал, что Рома до сих пор в Полину влюблён; было так странно теперь ощущать к этой возможности лёгкое отвращение.
С Антоном так плохо, так отвратительно и мерзко, но и так невероятно хорошо.
***
На следующий день Рома чувствовал себя гораздо лучше. Кипящая ярость пропала, Антон раздражал уже не так сильно, Полина рядом с ним не появлялась, что не могло не радовать. Бяша перемены заметил сразу же, одобрительно похлопав по плечу Пятифанова, и тот, к собственному удивлению (учитывая прошедшие пару недель) был вообще не против. Дышать стало легче, всё вокруг заиграло другими красками, зима близилась к своему завершению. На уроках Рома с Бяшей очень упорно рисовали рожицы на вырванном из тетради листке, передавали Антону с просьбой дорисовать что-нибудь уморительное, и Пятифанов чувствовал себя таким счастливым, когда они раскрывали клочок и смотрели на то, что получалось. Начали с противнючей замены Лилии Павловны — молоденькая учительница с наимерзейшим характером, сочетающем в себе и Сёму, и Катю, и всех потусторонних тварей, какие только существуют, — а закончили полноценным групповым портретом всех в классе, включая и их самих. Рома вообще не сразу заметил, что самого Антона — а его рисовал именно он — старался сделать не таким гадким и карикатурным. И вообще, будь у него шанс, он бы попробовал просто порисовать вместе, нормально, без всех этих шутеечек и приколов. Он оборачивается к нему, коротко улыбнувшись. И Антон отвечает ему тем же, затем кивая в сторону доски — писавшая уравнения учительница уже почти закончила, так что стоило бы снова нацепить гримасу заинтересованного в учёбе ученика. На грядущей перемене Рома подсаживается к Антону и несёт какую-то околесицу о том, что не понимает, как у Тоши выходит рисовать, потому что и у него, и у Бяши получаются только каракули. Разумеется, Антон так любезно предлагает порисовать вместе, показать, как и что делается, чтобы выглядело более реалистично. И вообще скоро весна, скоро темнеть будет позднее, а, значит, и дольше можно будет засиживаться друг у друга или тусоваться на улице, так что у них впереди ещё много времени, чтобы Антон его чему-то научил. И Рома слушает, правда слушает, да ещё и представляет, как это всё будет здорово, и едва не плывёт от этих мыслей. С Бяшей у него такого не было. Бяша вообще другой: смешной, эмоциональный, иногда и обидчивый, и с ним так комфортно и уютно. Вроде дурачок, а вроде и Ромку это на все сто процентов устраивает и другого Бяшу он представить не может. Но вот Антон был чуть ли не его полной противоположностью: более серьёзный, тихий, сдержанный, ещё и ботан. Смотришь на него — самый адекватный и примерный мальчик из всех возможных, явно не тот, кто повёлся бы и с Бяшей, и тем более с Ромкой, у которого один привод за другим. Ромке было интересно с Тохой. Правда. Он кажется таким необычным и… удивительным, да. У Антона было своё независимое мнение на разные вещи — курить ему, например, не понравилось и больше он не соглашался на «тяжку-другую», и Рома это уважал. Уроки Тошка не прогуливал, домашку всегда делал, но при этом типичным таким ботаном-подлизой-ябедой не был. И при этом водился только с ним и Бяшей — главными хулиганами. Имел непокорный и гордый характер — сам ни к кому не лез, но быстро заводился и готов был по уху кому угодно дать. Столько противоречий, парадоксов, неожиданных сочетаний, и из всего этого состоял Антон. Тот самый Антон, который и бесил, и успокаивал, и расстраивал, и веселил. Наверное, всё дело именно в этом — такой уж человек этот Антон, других таких Ромка не встречал. Было просто и успокаивающе так думать. Действительно ведь, проблема ведь не обязательно кроется в самом Ромке — вполне возможно, что его новый друг просто вот такой вот харизматичный и способен вообще кого угодно на свою сторону склонить. Может, Антон вообще на всех такое влияние имеет. — Так стемнело, — говорит Петров, когда они выходят из школы после уроков. На улице правда темно, хотя и не критично. Сегодня поставили на пару уроков больше, чем обычно (в связи с чем — хуй его знает, но охуели все, даже Тоша), поэтому и вышли они гораздо позднее. Бяша так вообще поступил, как настоящий пацан — ушёл тогда, когда посчитал нужным, ещё и Ромку с собой звал, но Рома благородно отказался, объяснив всё тем, что Тохе будет скучно. Бяша на это пожал плечами, но вопросов задавать не стал. Хотя ему хотелось. Ромка раньше никогда не отказывался слинять с уроков. — Я проведу тебя, — заявляет Пятифанов так легко и так уверенно, что Антон подвох замечает вообще нихуя не сразу. Провожать положено девочек — они слабенькие, мягкосердечные и пугливые, что с них взять. Сами за себя точно не постоят, тут реально нужно рядом ходить да смотреть, чтобы ничего не случилось. А пацанов провожать нет нужды, потому что сами должны уметь себя защитить в случае чего. Рома это очень хорошо понимал и принимал, но, ха-ха, как обычно с Антохой это не работало. Точнее, работать перестало, и Пятифанов едва ли собирался кому-то что-то объяснять. Они и так со школы обычно шли по домам вместе, просто Тохе было идти дальше всего и он обычно уходил к себе уже в одиночку. А в этот раз Ромка решил нарушить традицию и провести его через эту ебанутую дорогу через сраный лес, чтобы, упаси господи, ничего с Тошей не случилось и никакая когтистая лапа его не утянула, как Семёна или Катьку. Волнение за Антона было тоже другим. Не таким, как за Бяшу или даже Полинку. Роме реально было боязно даже представить, что он придёт в школу и вдруг услышит, что опять кто-то пропал, а на привычном месте Петрова окажется пусто. И больше некому будет объяснять ему наимерзейшую математику перед контрольной, некому будет показывать рисунки после выходных, некому будет так светло улыбаться и рассказывать всякое разное про непонятных ему артистов. И ни у кого больше не будет такого особенного взгляда — только Тоха может смотреть на кого-то так грустно, точно зайчик, — ни у кого больше не будет настолько тёплых зеленыё глаз, ни у кого не будет такого же большого доброго сердца и вороха самых разных, меж собой не сочетающихся, интересов. — А ты сам-то, Ром, — говорит неожиданно Антон, когда они уже подходят к лесу, — как пойдёшь домой один? Пятифанов самодовольно хмыкает, доставая нож-бабочку из кармана кожанки. — А я не один, Тош, — отвечает он, для пущей убедительности крутанув нож в руке. И этого для Антона оказывается достаточно, чтобы позволить Роме проводить его сегодня. А Ромке этого оказывается достаточно, чтобы провожать его потом. И завтра, и послезавтра, и потом каждый божий день. Роме отчаянно хотелось проводить с Антоном как можно больше времени. У него такого раньше не было вообще ни с кем, поэтому он чувствовал себя престранно, конечно, но в целом почти счастливо, потому что Тоха был не против, охотно обсуждая какие-то охуительные истории Бяши на переменках и задерживаясь за играми после учёбы. И, конечно, на выходных они тоже виделись — созванивались, встречались, пытались вытянуть на улицу и Бяшу, мать которого ЯВНО не очень любила Ромку. Точнее, всей душой ненавидела. Время шло, весна приближалась, снег таял, дороги размывало в серую грязь. Ничего красивого в наступлении весны Ромка, честно говоря, не видел, и гораздо приятнее пейзажи вокруг были, когда снег прятал всё под своей пушистой белизной, сверкая, как маленькие битые стёклышки. Зато на фоне всей этой мерзкой грязи, серости и блёклости Антон казался почти чудом. Такой светлый, точно последние крупицы зимы именно в него и собрались, что аж глаз не отвести. И нет, Рома НИ РАЗУ НЕ ВЛЮБИЛСЯ, просто Антон вот такой человек необычный, что внимание привлекает. Рома таких правда не видел. А если бы видел, то явно бы запомнил, так что у них просто дружба такая своеобразная. Ромка о нём заботится, оберегает, присматривает, чтобы всё хорошо было, почти всё своё время вместе с ним проводит, даже если им уже и говорить-то не о чем — Роме просто это уже не так уж и важно, он просто хочет рядом быть. Даже если сам Тоха уже начинает как-то с подозрением к нему относиться. Даже если мнётся, когда Рома в очередной раз зовёт гулять, не дожидаясь ответа. — Да че ты так к Тохе прицепился? — спрашивает как-то Бяша, когда Рома делится с ним своими планами на ближайшее время, совершенно не замечая, что чуть ли не все его возможные дела так или иначе подразумевают взаимодействия с Антоном. — Бегаешь за ним, как за девкой, на. Ничего он за ним не бегает! Бяша ошибается и ничего не понимает. Он что, не видит, какой Антон интересный, как с ним здорово и какой мир серый и скучный без него? — Хуйни не неси, — возражает Рома. Бяша склоняет голову набок, ожидая очередного неубедительного объяснения своей настойчивости. — Ничего я к нему не прицепился. Мне с ним просто интересно. — О, да? Это так называется, на? — нахмурился Бяша. Рома поворачивается к нему лицом и хмурится в ответ, вообще не понимая сути доеба. — «Ой, Тош, а что ты делаешь после уроков? А давай погуляем? Тоша, я тебя проведу, подожди, на!» То, как он кривит голос, раздражает Рому, но он насуплено молчит. А что тут такого? Он просто дружить хочет, ему с Тохой интересно, вот и всё! Нихуя этот Бяша не понимает, никто не понимает. Никто просто не может заметить, насколько Антон невероятный и удивительный, и что других таких на всём свете не сыщешь. — Че ты доебался? Нравится мне с ним гулять. Нормальный пацан, сам знаешь. — Ты его ещё за ручку возьми, на, и так гуляйте. Рома аж на мгновение забывает, как дышать. — Ты меня типа за пидора принимаешь?! — воскликнул он возмущённо. И Бяша… Молчит. Рома даже не злится на это, а больше пугается, потому что Бяша явно просто боится сказать правду. Да, принимает, потому что Рома как умалишённый на этого бедного Антона набросился, проходу ему не даёт, завуалированных «нет» на предложение погулять и время вместе провести не видит в упор, и смотрит, смотрит, смотрит на него. Благо, хоть реально за ручку не берёт и не ходит так, хотя кто знает, что там происходит, когда он его до дома проводит, аки принцессу. Ей-богу, за Полинкой так не ухлёстывал, как пытается к Тошику подступиться. — Да не влюбился я, блять! — выпаливает он явно громче, чем следовало бы, а потом спешит ретироваться, чтобы обдумать всё наедине с собой. Без Тоши, без Бяши, без навязчивого желания поговорить и поулыбаться, как дурак. Ему страшно, он в ужасе. Сразу становится ясной причина той бессмысленной ярости в адрес Тоши, когда тот дружбу водил с Полинкой — не Полинку Ромка ревновал, ни разу не Полинку. И бесился, потому что завидно было, что Полинка с ним и то, и это обсуждает, а у них только все эти пацанские дела да попытки Катьку в лесу найти. Не говорил ему Антон, о чём думает, когда спать ложится, какие ему нравятся… люди, нравится ли ему кто-нибудь. Был бы он не против обняться, взяться за руки и все такое, нихуя не правильное, отвратительное, слащавое и вызывающее желание убиться. Весна надвигалась стремительно, снег растаял, начала пробиваться какая-никакая зелень. Роме эта весна казалась особенно грязной и бесцветной. Ему не хотелось выскочить на улицу и позвать Бяшу и Тошу гулять, не хотелось вообще вставать с кровати, но батя, бля, начинал пиздеть и приходилось делать хоть что-то. Сил у него будто резко поубавилось, ровно как и желания даже просто существовать. Холода отступали, одноклассники пребывали в хорошем настроении, уже предвкушая каникулы, а ему реально хотелось просто сдохнуть. На Антона он старался не смотреть вообще, даже украдкой, даже когда Антон его звал, и это переросло в самый настоящий игнор, притом настолько резко, что охуел не только сам Антон, уже привыкший к повышенному вниманию со стороны друга, но и Бяша, успевший тысячу раз извиниться за свои ложные выводы. Роме было уже плевать. Он не влюбился, нет, ни разу, но внутри от подобных мыслей становилось так пусто, что аж физически больно, точно все органы разом исчезли, а нутро заполнили кровоточащие язвы. Блять, да просто не может такого быть, что ему реально понравился пацан, это просто какой-то бред! Он же… он же за Полинкой ухаживать пытался, всё хотел её впечатлить, а потом появился Антон, весь из себя интересный и классный, и абсолютно всё, блять, испортилось. И это не вина Антона, нет. Он всё ещё считал его самым удивительным из всех, кого ему доводилось встречать. Это сугубо вина Ромы, что он посмел что-то себе навоображать, исказить, извратить, превратить в этот кромешный пиздец, а затем столкнуться с реальностью и расстроиться. Нахуя такому, как Антон, кто-то вроде Ромы? Он скорее бы за той же самой Полинкой поухаживал бы, да и она вряд ли была бы против. Такой хороший парень всё-таки. Умный, примерный, добрый, интересный. Не то, что маргинал Рома, у которого никогда не было, нет и никогда не будет будущего. Весной его хуевит особенно сильно, поэтому он начинает прогуливать, ебать самому себе голову и по-тихому сходить с ума. Думает обо всей этой хуйне, и его даже на слёзы пробивает, и это просто ссаный позор, блять, пускать сопли из-за пацана. Просто полнейший пиздец. Ебаный стыд. Такие, как он, должны в аду гореть и дохнуть в муках. В те редкие дни, когда Рома радовал школу своим визитом, Бяша от него не отставал, словно чувствуя надвигающуюся бурю. Рома уже даже не отрицал, что ему ебано и нихуя у него не хорошо, но на предложение лучшего друга выговориться ответил чётким отказом. Ему это нахуй не надо — ныть о том, что всё, в общем-то, плохо и хорошо уже не будет, да и ему не хочется никаких улучшений. Что должно случиться, чтобы ему вдруг стало нормально? Ну, как минимум, Антохе придётся положить на него глаз и стать пидором. И как бы это в мечтах Ромки не казалось хорошо, ему попросту не хотелось губить жизнь нормальному пацану своей дуростью. Антон другой. Вообще другой. У него может быть большое светлое будущее, он может реализовать себя, стать великим художником, как и хотел. Завёл бы себе достойную девчонку, потом, конечно, поженились бы, завели семью, всё это… В этой картине идеальной жизни хорошего парня просто нет места Ромке и его гадким желаниям хоть разок взять его за руку и прижаться. Обнять крепко-крепко, сказать что-нибудь ласковое. В жизни Антона вообще не должно быть места для Ромки. Никак. Для Ромы улицы сплетаются в серый лабиринт грязи, дом кажется иллюстрацией книжных страшилок с несколькими концовками — о, да, Тоха показывал ему такую книжку, жуть какая интересная штука! — а бардак в собственной голове становится чернеющими лысыми зимними деревьями. Уродливо, мерзко, мрачно и неприятно. Ему и жить особо не хочется. Не когда всё это происходит, не когда батя за стеной орёт и называет его разочарованием и ничтожеством, ни когда сам Рома начинает называть себя так же, глядя на своё отражение и репетируя собственное убийство. Он не раскладывает бабочку, а просто целится куда-то в живот и пытается совладать с трясущимися руками, зная, что держать удар нужно ровно и крепко, иначе ничего не выйдет. У него, к слову, даже понарошку навредить себе не получается. И ему так стыдно за себя и обидно, что он в ту же секунду начинает плакать. Даже не плакать, а рыдать, уродливо рыдать, ненавидя себя с ещё большей силой. Он пробовал поступить по-другому. Попробовал порезать себя, чтобы просто понять, насколько больно это может быть. Так-то он уже был закалён во многих драках, к боли привык и едва ли её боялся, но никогда ранее против себя не использовал собственный нож, не разрезал самому себе кожу на руке, отстранённо наблюдая за тем, как края пореза расходятся и багровеет открывшаяся рана. Он словно со стороны наблюдает за тем, как плитка в ванне покрывается тёмными брызгами, чувствует, как рука, непривычно тёплая, пульсирует. И затем делает то же самое уже с ногой, где видно не будет. И это, блять, больно, но это другая боль, не как после удара в живот или висок. Просто острая вспышка, а затем — болезненная пульсация. И тепло, почти успокаивающее тепло. Ромка вообще мог бы даже просто забить хер и просто повеситься — с узлами он справлялся неплохо, так что и петлю бы соорудил без проблем. Но почему-то ему попросту не понравился этот вариант. Ещё более простым способом убиться было нажраться всяких таблеток, но тут появилась проблемка: их попросту столько не нашлось бы. Батя лекарствами не баловался, предпочитая зелёного змея, так что вариант оказался заведомо провальным. А уйти в лес и дать маньяку себя убить/сожрать/утащить уже не получится — зима закончилась, дети пропадать перестали. Видимо, по теплу и солнышку творить свои гадкие дела неинтересно. Уже ближе к концу апреля Ромке физически больно смотреть на Тоху. Ему уже казалось, что все всё знают и всем от него противно, в том числе и хорошему светлому мальчику Антону. Петров глядит на него большую часть времени сочувствующе, но непонимающе, и в его взгляде нет ни тени отвращения, а оттого Пятифанову просто пиздец как хуево становится. Он не мог требовать или ждать от Антона ни взаимности, ни просто адекватной реакции на новость о каких-то там чувствах, и во многом поэтому ни в чём признаваться он не собирался. Да, влюбился, пиздец, зашквар и всё такое, но это только его проблема. И он никого с такой же бедой не знал, так что и совета спросить так же не мог. И с этим пиздецом ему нужно было справляться либо жить самостоятельно, в одиночку, без поддержки со стороны или малейшего одобрения. Его бы даже Бяша послал, если бы узнал об этом. Хотя, как кажется уже полностью сдавшемуся и раздавленному Роме, все уже в курсе, что он по уши влюбился в Петрова. — Слыш, Ром, ты с этой хуйней завязывай, на, — очень тихо говорит ему Бяша в один из дней. Рома даже не спрашивает, с какой конкретно хуйней завязывать, но кивает, не выражая внешне ни согласия, ни отрицания, ни чего угодно ещё. — Я серьёзно. Это уже просто полный пиздец. Рома даже не смотрит на него. Не заслуживает. Не заслуживает ни дружбу, ни Бяшу, ни дружбы с Бяшей тем более, даже если тому кажется, что всё по-другому. Он ничего не знает, и знать ему вообще не обязательно. Может, со временем как-то само поймётся или, напротив, забудется, и в любом случае его молчание сейчас — верный ход. Не надо ему ни жалости, ни сочувствия, ни чего-либо ещё. Он ничем, блять, ничего из этого не заслужил. На последнем уроке солнце печёт особенно сильно и его ужасно клонит в сон. Он, собственно говоря, и засыпает, устроившись на сложенных руках, пока Бяша с перевёрнутым вверх-тормашками учебником по другой дисциплине пытается его загородить от ненавистной учительницы. У той сейчас дел и так достаточно — ей бы журнал заполнить да проверить контрольные, поэтому можно сегодня ничем особо не заниматься. Для особо продуктивных даже пару задач на доске написала, только вряд ли они кому-нибудь понадобятся. Когда звенит звонок и урок заканчивается, Рома просыпается, чувствуя себя ещё более вымученным, чем было этого. Чужая рука опускается ему на плечо и он почему-то предполагает, что это Бяша, как-то на автомате закатив глаза, а потом видит его напротив и не понимает ничего. — Ром, пойдём сегодня вместе домой? — зовёт его Тоша, рука которого и оказалась на его плече. Пятифанов колеблется около пяти секунд, прежде чем кивнуть, и этот его ответ мигом отражается на лице Бяши неким облегчением. Сговорились? Бяша идёт домой один, сославшись на весеннее обострение у мамки, и Роме предстоит особенно блёклая прогулка с таким светлым и хорошим Тошей, который казался ему на фоне всей этой грязи и серости цветущими ромашками, тысячелистниками и белыми маками. Хороший мой. Зайчик. Роме рядом с ним хорошо, почти спокойно, хотя в груди щемит. Вот был бы Тоха девчонкой, всё ведь по-другому сложилось бы!.. он бы сейчас и за руку его взять осмелился бы, и цветов насобирал, и до самой темноты гулял бы с ним, и не было бы этой раздирающей ненависти к себе, не было бы так противно от себя, не было бы так пусто и мерзко. Всё было бы нормально. Он был бы нормальным. А не таким, каким его видит Тоша. — Давно ты меня не провожал, — заметил Антон. Рома опустил взгляд, глядя только на дорогу. — Уже не темно, — оправдался он. — Раньше тоже не было. Он всё знает. Всё ему известно. Боже, ну и позорище… Так облажаться и упасть в чужих глазах. Блять, ладно просто в чужих, но не в Тошиных точно, это вообще полный пиздец. Разочарование. Ничтожество. Слабак. — Давай сейчас серьёзно, Рома, — говорит Петров почти не своим голосом, когда они отходят достаточно далеко от всех остальных. Пятифанов наконец-то поднимает взгляд на него, больше всего на свете боясь увидеть в зелёных глазах отвращение или презрение, но Антон как всегда смотрит на него по-доброму и тепло. — Ты совсем другой в последнее время. И мне кажется, что ты что-то скрываешь. Они останавливаются одновременно. Рома — потому что сердце удар пропускает, Антон — потому что боится, что Рома просто сбежит. — Если у тебя есть что-то, что ты хочешь сказать, но почему-то не можешь, то говори сейчас. Я никому не расскажу. Никто не узнает. Тош, уже все знают. И ты тоже. Просто почему-то тебе хочется это услышать. Рома старается выдержать зрительный контакт, выглядеть серьёзно, а не перепугано, но не уверен, что всё ещё способен на это. Глаза напротив такие манящие и прекрасные, взгляд такой тёплый, и эти волосы светлые, в которые так и хочется пятернёй зарыться. Пятифанов как-то горестно улыбается, затем отводя взгляд. — Нет, Тох. Мне нечего тебе сказать, — отвечает он, затем шагнув вперёд. Тоша преграждает ему дорогу. — Ты мне врёшь сейчас, — возразил Петров. А Рома даже и не отрицает. — Да, — односложно согласился он. Немного подождал, а потом снова заговорил. — Это тебя всё равно не касается. Никого, кроме меня, в общем-то. Поэтому я ничего сказать тебе не могу. Антон выглядит грустно и почти разочарованно, но более ничего не говорит, вместо этого снимая рюкзак с плеч и принимаясь что-то в нём искать. Рома неловко наблюдает за происходящим, не понимая, что Петров хочет сделать, но потом тот достал тетрадь со своими зарисовками. Пролистал немного, а затем вытянул один лист, протягивая Пятифанову. — На уроке был очень хороший свет, так что я не смог удержаться. Со стороны выглядело очень даже живописно, — объяснил Антон, когда Ромка наконец-то взял рисунок в руки, взглядом натыкаясь на зарисовку спящего на парте себя. Даже Бяша рядом, с учебником, кажется, по географии. Это было так… славно и уютно. Будто ничего плохого не происходило, никто ни в кого не влюблялся, они продолжали дурачиться и шутить глупые шутки. Будто Рома ещё хочет жить и верит, что завтра всё будет лучше, чем сегодня. Будто есть хоть какой-то шанс, что Антон не возненавидит его за горькую правду. — Тебе… нравится? — спрашивает Петров нерешительно. Рома кивает. Уверенно кивает, принимая подарок. — Да. Очень, — говорит он честно. — Спасибо тебе, Тош. И ему кажется, что ничего лучше уже не случится, чем последовавшее за этим короткое робкое объятие, от которого вся его душа словно запела. Антон вдохнул в него жизнь ровно на те несколько мгновений, пока они прижимались друг к другу, и Рома чувствовал себя так, словно уже умер и попал в рай по какой-то нелепой ошибке на небесном ресепшне. Но как только они отстранились, Рома отчётливо ощутил, что больше ему ничего и не надо. Никаких завтра или послезавтра уже не будет, никаких седьмых классов, выпускных экзаменов и поступлений в шарагу. Никакой первой тачки. Работы. Семьи. Никаких тебе новых знакомств и открытий. Он глядит на Антона остекленевшими глазами, когда они расходятся, и домой идёт особенно медленно и долго, из последних сил сдерживая надвигающуюся истерику. Ему хочется разреветься, как маленькой девчонке, как детсадовцу, как младенцу или новорождённому, но он просто не может. У него уже нет на это сил. Руки больше не дрожат, страха боли уже нет. Что там завтра?.. Пятница?.. Пусть подумают, что он опять прогуливает или заболел. В конце концов, кому какое дело? Конечно, Бяша расстроится, может, даже плакать будет, да и Тоха вряд ли поймёт, но на всё потребуется время. Любые раны зарастают, если не ждать мгновенного исцеления. Возможно, будь проблема Ромки раной, он бы тоже смог исцелиться, но это не была какая-то небольшая рана, ссадина или синячок. Он буквально представлял собой большую сочащуюся гноем опухоль, которую нужно удалить, чтобы избежать дальнейшего её распространения. И не факт, что это поможет, насколько он знал по медицинским сериалам из телика. Конкретно ему просто не повезло, но это больше не страшно. Он не боится и не переживает, когда лезвие бабочки продавливает себе пусть по руке от запястья до самого локтя. Ему даже практически не больно и не обидно. Ему только жаль, что он ни разу не сказал Бяше, что он вообще-то замечательный друг и Роме с ним повезло. И не извинился перед Полинкой за то, что как-то ей нагрубил. И Катьку они с Антоном так и не нашли. И Антона — Тошика, Тошеньку, Зайчика, — ему тоже жаль, потому что он сначала с ним как мудак поступил, доебавшись ни за что. У них всё теперь будет хорошо. Стук в дверь ванной комнаты он слышит уже почти сквозь толщу полотенец и мягчайших одеял. А потом и голос отца, больше не кажущийся противным и грозным: — Рома, там этот твой… Бяша ждёт. Давай быстрее! — и отходит. Рома, сидя на полу рядом с ванной и виском упёршись в холодную настенную плитку, только кивает. Он постарается побыстрее, да. Но обещать ничего не будет.
