Neglecting Your Duty

      — Эй, гойко рыжий! — прокуренный голос отразился эхом в пролёте узких кирпичных стен одной из подворотен бульвара Гарнье.       — Чё–       — Глухой, что ли, гойко?       — Сам ты блядский гойко!       У Куно были проблемы с агрессией. Что взять с беспризорника, чья жизнь состояла из наркотиков, изуродованных Революцией улиц портового района и девочки-суру, ещё более дикой, чем он сам? Школа в его жизни существовала как абстрактное, мыльное пятно где-то на периферии памяти; о ней напоминал потрёпанный ранец в углу комнаты да кое-какие тетради и учебники. Из родителей только отец — запойный алкоголик, который будто никогда трезвым и не был. Зато у Куно была своя лачуга. Настоящее бандитское логово с лазом на разрушенную крышу, свиной головой, постером «ФАЛН» и прочим хламом, которое имело хоть какую-то ценность для уличной шпаны. Была Куна, жуткая девчонка с мрачными секретами, но очень ценившая его компанию. Были наркотики — чаще всего лёгкие спиды, краденые у здешних, в том числе докеров. Благодаря им он бывал в самых далёких уголках Элизиума, становился криминальным авторитетом, энтропонавтом, а затем энтропонавтом-криминалом. Был магний, рассыпчатая магия, способная вернуть его в угрюмую реальность. И очень, очень много проблем с агрессией.       — О, базарит как, а. Слышь, а чё теперь, гойко с киптами братаются? — он сплюнул мятый бычок папироски на землю и притоптал её ботинком, криво ухмыльнувшись. — Чё, в РГМ уже нормальных не хватает, а?       — Ты хули хочешь?       — Да чтобы шпана второсортная, как ты и педик твой чёрный, не шлялись по улицам Ревашоля. Думаешь, надели мундир и теперь закон здесь? Да хуй вам. Вы здесь третий сорт.       До драк редко доходило. В основном он лишь кричал — громко, до хрипоты, так, чтобы слышала вся округа. Взрослые предпочитали не трепать о него свои нервы, хотя докерам он вроде бы пришёлся по душе; местные дети обходили его, а за спиной шептали байки о его семье, наркотиках и том, что он такой, потому что его когда-то окунули в Серость. Тем не менее, кулаками он тоже умел махать и делал это почти с чудовищным удовольствием. Однажды разбил губу и нос зазнайке, который пророчил ему смерть от передоза в канаве под 8/81. Наставил тумаков одному из «крысят», который обманул его, пообещав достать из катакомб пурпурный кокаин. Выбил несколько зубов другим подросткам вроде себя, пинал ногами и швырялся камнями, даже не задумываясь, что может попасть в глаз или голову. На большее его, впрочем, не хватало: от наркотиков и скудной еды он был таким хилым и тощим, что вся его сила держалась лишь на агрессии и остатках спидов в крови.       А затем он стал Кууно де Рюйтером, молодым офицером с перспективами на будущее, и от этих проблем разрешили оставить лишь едкую брань и хватание за грудки, если кто-то оскорблял его. Потому что «вы же лицо участка, ни к чему нам такой имидж», потому что «не надо идти по стопам того, кого вы ненавидите больше всего на свете». Потому что «вы расстроите Гаррье».       Иногда он всё равно позволяет себе то, что разочарует старика Дюбуа. Он пробует модные красные спиды: два сладких малиновых кристалла, привезённых из Сафра, тают на языке, а через полчаса его настигает эйфория, не сравнимая ни с чем, что он пробовал. Грызётся с Жаном Викмаром, руководителем их убойного отдела, — есть что-то уморительное в том, как его, будто пса на коротком поводке, тормозит любимая бабёнка. Бесцеремонно сплёвывает на тротуары во время патрулей и тушит сигареты оземь, там их и оставляя. Эмпатичен к беспризорным детям, когда рука закона требует надавить, прижать, изъять и задержать.       Ещё он бьёт острыми костяшками в нос тому, кто зовёт его гойко; хруст раздробленной кости смешался в хлюпанье крови и скулёже расиста. Потом бьёт ещё раз, заставляя его отшатнуться и упасть на брусчатку. Кровь ярко-алая, слегка вязкая и блестит как жидкий рубин; от одного только зрелища внутри всё бурлит в ожесточённом ликовании. Ярость слепит глаза; мир исчезает, растворяясь в периферическом мраке, фокус остаётся лишь на распухшем лице с сизой трёхдневной щетиной. «Пиздани его, пиздани как следует, — умалишённо скандирует голос разума, распалённый адреналином и тестостероном. — Дай знать этому мудачью, что ты не убогий гойко». Это не «крысёнок», обманувший его когда-то давно. Не зазнайка из среднего класса. Это — настоящий классовый отброс. Тот, кого Кууно ненавидит больше всех на свете. Кем он никогда больше не станет.       Мишель Уильямс по прозвищу «Эльф», его куратор и напарник, еле оттащил его, когда тот занёс руку, сжатую в кулак, чтобы впечатать в лицо коренастому грубияну в очередной раз. Курсы РГМ, дисциплина и несколько лет без наркотиков дали ему ту физическую подготовку, о которой он и мечтать не мог, будучи уличным мальчишкой. Только проявлять её как следует не давали. Всё что-то твердили о том, как это низко. Примитивно. Как важно иметь холодную голову на плечах и не лезть бить морду всем неугодным, будь то пьяный бомж у моста или молодой скинхед, с презрением бдящий за тобой в патруле.       — Кууно! Кууно, хватит, ты же его убьёшь так! — прикрикнул Уильямс, еле сдерживая долговязого паренька.       — Да Куно похуй! — гаркнул де Рюйтер, обращаясь больше к лежащему у ног мужику. — Нехуй, блядь, доёбываться до меня!       Тот корчился от боли, зажимая руками всё, что осталось от носа и верхней губы. По грязно-серой брусчатке медленно растекалась багровая лужица крови, и он матерился меж болезненных всхлипов, шипя сквозь расколотые зубы, жёлтые от никотина. Когда до Кууно донеслось «гойко ты сраный», он с силой пнул его в бок, ударив тяжёлым сапогом чуть выше тазобедренного сустава, отчего тот взвизгнул как животное, застрявшее в капкане. Мишель, держа Кууно под руки, с трудом оттащил его назад — так, чтобы тот больше не мог достать до него.       Изумлённые прохожие косились на эту сцену, но спешно проходили мимо, словно ничего не видели. Никто не рискнул встрять между ними: видя, как де Рюйтера потряхивает в крепкой хватке напарника, а одна из рук измазана кровью, люди понимали опасность ситуации. Только патрульные лошади мирно стояли чуть поодаль под тихо шелестящим на ветру ясенем и оглядывали широкий бульвар, не осознавая, что сейчас произошло в узком проулке.       — Ну ты наворотил дел... — с тревогой протянул Уильямс, глядя то на расиста, то на вздрагивающего Кууно. Рутинный утренний патруль на этом можно было досрочно закончить.       Под серебристым куполом старой шёлковой фабрики жизнь бурлит, не затихая ни на миг. Телефоны дребезжат от звонков вместе с каретками печатных машинок, люди снуют туда-сюда: у них в руках папки, отчёты, коробки с вещдоками или какая-нибудь аппаратура. Потерпевшие, свидетели, подозреваемые — все ждут в очереди внизу, теснясь на чёрных железных скамьях и у стен просторного фойе. В одних кабинетах шипит радио, изливая помехи Серости вместе с музыкальными и новостными передачами; в других ведутся допросы; в третьих кто-то занимается обычной рутиной, пытаясь создать подобие тишины вокруг себя. В курилке и на лестничном пролёте офицеры обсуждают последние сплетни, раскуривая по сигарете. Запахи «Астры», «Репаблики», «Друина» и прочих марок смешиваются, заполняя холодный воздух горечью жжёных смол. Сорок первый участок — самое что ни на есть сердце Джемрока.       Ссутулившись на деревянном стуле, Кууно засел в офисе убойного отдела. Длинные тощие руки с паучьими пальцами были наспех вымыты, а на правой, зудя, наливались багровые следы от интенсивных ударов. Его уже не трясло: наваждение импульсивной ярости отпустило, когда он вернулся с Мишелем в участок, и от неё осталась лишь злобная гримаса да согнутая колесом спина под чёрным брезентом.       — Слышал, ты сегодня взбучку устроил.       За шесть лет Гарри чуть располнел. В густых волосах и бакенбардах начала проглядывать первая седина — жизнь старит его быстрее и он выглядит старше своих пятидесяти. В остальном он ничуть не изменился: носил бакенбарды, отдавая дань устаревшей моде, одевался, как он говорил, «интуитивно» и только пил значительно меньше. Всё так же был в звании лейтенанта-дважды ефрейтора, но в руководство отделом не вернулся, лишь иногда подменяя Жана, когда тот уезжал на вызовы или собрания. Честно постарался завязать с прошлым — в частности из-за того, что взял под своё крыло беспризорника из Мартинеза. Нет лучше примера, чем наставник, в конце концов, и Кууно мог бы с полной уверенностью подтвердить это.       — Ну, чего молчишь? — убрав папку в ящик стола, Гарри повернулся к нему, оценивая его вид.       — Да чё говорить? — огрызнулся Кууно, потирая разбитые костяшки. — Хуеплёт этот взбесил. Полез меня гойко называть. Сам он, блядь, гойко ебучий.       — А ты, должно быть, расовую теорию изучал.       — А?       — Ну а тебе-то откуда знать, гойко он или суру какой-нибудь?       — Слышь, ты меня чё, поучать вздумал?  — юноша тут же встрепенулся, озлобленно глядя на Дюбуа.       — Куно, — строгий громкий бас на миг заглушил все остальные звуки извне, и кто-то, болтавший в коридоре, настороженно притих.       Де Рюйтер стыдливо потупил взгляд.       — Прости, — тише добавил он. Гарри кивнул и продолжил.       — Так вот. Мы с тобой это уже обсуждали. Ты больше не беспризорный мальчуган, просто так драки с рук не сойдут. И ладно бы дебоширил где-нибудь за так, но на тебе ведь форма. За такое по голове не погладят.       Никто не гладил его по голове в принципе — ни в прямом, ни в переносном смысле. В большинстве он слышал лишь упрёки — не хватает усидчивости, слишком грубый, слабо развиты мускулатура и дыхательная система. Только к совершеннолетию, когда он официально получил звание патрульного, ему начали прилетать объедки того, что называлось похвалой. «Можешь же, когда хочешь», «вот и шило в жопе пригодилось» и ещё с дюжину фраз мужицкого остроумия, в котором всегда была доля пренебрежения.       Ему не привыкать, однако в этот раз что-то резко, с недюжинной силой кольнуло в глубине души.       — А я один, что ли, такой ебанавт на весь участок? Чё все тумаки сразу мне, а?       — Маккой на выслуге лет. Снять его с должности не так-то просто, у него статистика по раскрываемости хороша. Торсон не глухой идиот и к насилию не прибегает просто так. Даже Жан никогда в драки не ввязывался почём зря.       Жан вообще никогда не дрался. И пистолетом не грозился. Только орал, матерился, хватал крепкой рукой за плечо или ворот куртки, но сколько Кууно знает его, ни разу не видел, как он бил кого-то. И поделом; такому нервному качку в самый раз бы приложить кого-нибудь разок-другой. Так по крайней мере думал Кууно, но вслух это говорить не стал и с вызовом спросил другое:       — А ты?       — А что я? — с удивлением спросил Гарри.       — Вот эти истории, где ты бил подозреваемых. Чё, выдумка небось?       — Нет. Только я потом за это огребал от начальства по первое число. Молодым на своём примере показывал, что бывает за это. И тебе бы прислушаться не мешало.       Голос Дюбуа стал твёрже и тяжелее. Брови хмуро опустились, глаза прищурились: он пристально изучал лицо Кууно, будто пытаясь найти что-то. В изгибах его острых черт были разве что уязвление и обида. Россыпь грязно-рыжих веснушек стала ярче с возрастом и тронула лоб с веками. Орлиный нос — фамильная черта, должно быть, — как и впалые щёки, придавал ему лишней взрослости и грубости, которая иногда припугивала уличную шантрапу. Синий мундир патрульного, чёрный брезент плаща поверх долговязого тела. Копна рыжих волос резала глаза своей яркостью; сокурсники за неё его не дразнили, но поводов хватало и без этого.       Он выглядел гораздо старше своих лет, но всё так же оставался мальчишкой с уймой ответственности на своих плечах. Рано повзрослевшим, не до конца бросившим наркоманию и всё ещё озлобленным — на отца, Куну, других офицеров, но больше всего на себя. Сколько бы он ни твердил, что дело в расисте и притеснениях, реальность обстояла иначе.       — Я разве тебя для этого с улицы вытащил? — его слова приняли нравоучительский тон, но не тот, который бывал у Жана или Маккоя. Более мягкий, эмпатичный. — Чтоб ты снова вернулся к тому, с чего начал? Чего ты взъелся на него?       — Да а хули он? Гойко, гойко... Ну даже если и гойко я, чё я, не человек, что ли?       — Некоторым мозгов не хватает, чтобы понять это. Но ты-то зачем до такого опускаешься?       Чувствуя, что это его шанс оправдаться, Кууно заметно взбодрился. Резко поднялся со стула, выпрямил спину, глядя прямо на Дюбуа; в серовато-зелёных глазах мелькнул блеск надежды.       — Он гнать начал на Эльфа. А потом и на всех нас, на РГМ, то есть. Ну а я чё, как лопух должен был стоять и слушать?       — Нам теперь каждому, кто РГМ с дерьмом смешивает, бить морду предлагаешь? — тут же осадил его Гарри. — Нельзя так, Куно. Нельзя бить, если он не напал первым. Расистов, сексистов, наркоманов, просто придурков — ни-ко-го. Всё, конечно, дипломатией не решить, потому что иногда люди как бараны — тупые и упрямые. Ну, что поделать. Бить-то их всё равно не следует.       Кууно не любил спорить с Гарри. Не потому что считал его правым — чаще он был убеждён в своей правоте, нежели в чьей-либо, — но потому что уважал его. С Гарри началась жизнь: появились еда и жильё, новая тёплая одежда и кое-какие, но деньги. Появился смысл жить полноценно, а не влачить существование изо дня в день, ковыряя труп собаки веткой или рыская в поисках тайников других беспризорников. Работа в полиции на самом деле нравилась де Рюйтеру и он говорил об этом открыто, хоть и своеобразно. У него был если не талант к делу, то умение схватывать на лету и быстро соображать; ещё пара лет в патруле для разогрева, а там, глядишь, можно его брать на вызовы с коллегами постарше, говорил Дюбуа. Он вообще много что говорил: хвалил, объяснял, рассказывал, и не то чтобы другие этого не делали, просто Гарри был заинтересован определённо больше. Он же выбил ему стипендию — мизерную, всего в двадцать пять реалов, но это было лучше, чем ничего. Взял к себе на первое время и разрешил спать на раскладном диване, пока сам ютился в неудобном кресле или на полу. Завязал с алкоголем и вернулся к истокам, став его первым тренером. Объяснялся перед Викмаром, Бердяевой и Прайсом за проколы де Рюйтера — его вера в некоторые вещи оказалась непоколебима, и в сорванца с улицы он почему-то верил особенно сильно.       Кууно не любил спорить с ним и в этот раз вновь с силой наступил на горло своей гордости.       — Штраф в сто реалов вычтут с зарплаты. На сегодня от патруля отстранён. Как Жан вернётся, придумаем тебе дело.       Заметив помрачневшее лицо де Рюйтера, он тяжело вздохнул. Авторитета в нём было столько же, сколько и эмпатии, особенно к Кууно: где-то в глубине себя он всё ещё оставался физруком из Курона, которому не безразличны дети.       — Иди пока, проветрись, — добавил он чуть мягче тоном отца, который сочувствует наказанному матерью ребёнку.       Эльф терпеливо караулил его у входа в офис. Как только Кууно вышел оттуда, хлопнув широкой дверью, тот без промедления кинулся к нему с расспросом.       — Ну что он? — нетерпеливо спросил Мишель первым делом.       — Пиздец мне, Эльф, — выдал де Рюйтер с максимально панихидной гримасой. — Кончились славные деньки мусорка Куно.       — Врёшь же... — неуверенно произнёс Уильямс, не до конца понимая, шутит тот или всё правда настолько плохо. Гарри не отличался суровостью к младшим коллегам, но серьёзные проступки с рук не спускал — выговоры тогда становились не лучше, чем у Викмара или Фейербаха.       — На трибунал вот иду, а Жан лично мне голову будет рубить. Ждал, ждал мужик и дождался.       Чувствуя подвох в том, с какой лёгкостью Кууно принял свою «погибель», Мишель нахмурился. Карие глаза сощурились, и де Рюйтер, не выдержав, ехидно ухмыльнулся.       — Да иди ты в жопу, — цокнув языком, Мишель пихнул его в бок локтем. — Что он тебе сказал?       — Сотку сдерут, да и хуй бы с ними. Обидно, но хули, зато постоял за всех.       Спрятав руки в карманах форменных брюк, он выпрямился, будто бы гордясь собой в этот момент. В реальности чувства скорее балансировали между гордостью и уязвлением — всё ещё убеждённый в своей правоте, он пытался осмыслить и смириться с тем, что перешёл границы дозволенного. Медленно, неохотно; можно забрать беспризорника с улицы, но улицу из такого ребёнка не вытащить никогда.       — Заварил ты кашу, конечно... — Уильямс почесал макушку, скрытую под густой кучерявой шевелюрой. — Ладно, мне в патруль надо, ты не со мной?       — Не. Отстранили. Но ты это... вечер-то в силе? Под пивко там, всё такое?       — Ага.       Непохоже, чтобы он держал зла на него. Мишель вообще не злопамятный: в его жизни лишений и несправедливости было и того больше, учитывая и цвет его кожи, и то, что воспитывала его лишь мать. В каком-то смысле они похожи — темнокожий мальчуган из полугетто меж Виллалобосом и Буги-стрит, куда стекается большинство иммигрантов, и его напарник, беспризорный наркоман с улиц Мартинеза. РГМ сделало их жизнь лучше, но опыт прошлого не отнять, и дружба Уильямса, его лояльность и принятие ко всем его проступкам были ценнее всех денег мира.       Остановившись на гранитной лестнице у входа в участок, он первым делом закурил. Горький смолянистый дым «Астры» заполнил тёплый воздух сентябрьского полудня, еле рассеиваясь в штиле. Бывшая шёлковая фабрика высилась над проезжей дорогой с колдобинами прямиком в асфальте; мимо здания по своим делам брели прохожие и разъезжали мотокареты. Впереди растянулся Джемрок: серебристое полотно города рябило, простираясь к северному горизонту. За рваными тучами проглядывали клочки ясного неба — изредка проскальзывали лучи солнца, лениво касаясь серых кирпичных стен и рифлёных окон.       Пряча разбитую ладонь в кармане, Кууно огляделся. Дежурный офицер в будке на пропускном посту кемарил, опустив фуражку; достаточно лёгкого стука по стеклу, чтобы он тотчас встрепенулся и полусонно глянул в окошко. С заднего двора раздавались приглушённые голоса других офицеров. Двое электриков в серебристо-синих робах копошились возле трансформаторной будки. Едва уловимое дребезжание звенящих телефонов из кабинетов, толпа ожидающий в фойе первого этажа. Сорок первый жил своей жизнью, которая за шесть лет ни капли не изменилась; теперь он и сам был её частью не меньше, чем Уильямс, Торсон, Фейербах или сам Дюбуа.       Рядом с участком вдруг остановилась мотокарета, чёрная «LAMка». Из неё сперва вышел непримечательного вида мужчина в костюме, а следом за ним высокая фигура в чёрном. То был офицер Викмар, не узнать которого Кууно бы в жизни не смог. Переговариваясь о чём-то своём с незнакомцем, он поднимался по лестнице к главному входу, но, заметив де Рюйтера, чуть вскинул брови.       — О, уже тут, — почти без удивления бросил Жан. — Рано ты.       — Хуяно.       — Я тебе... — он было погрозился, но его тут же одёрнул коллега. Ни к чему лишние распри с утра пораньше.       Через миг хлопнула тяжёлая дверь за спиной юноши, и он шмыгнул носом — не от какой-либо внезапно накатившей обиды, больше по старой привычке. Никотин, разливаясь по телу, всё же медленно, но верно приводил его в чувство. Раздражение уже не было столь концентрированным, злоба угасала, а на её место приходило тихое смирение. Чем меньше оставалось от сигареты, тем больше Кууно чувствовал если не стыд, то похожее на него смятение точно. Как будто и форма резко стала тесной, и непонятный холодок вдруг начал щекотать бритый машинкой затылок. Будто всё стало каким-то совершенно иным, но до боли знакомым настолько, что на миг он почувствовал во рту химический привкус сиропа от кашля.       Плюхнувшись на одну из ступеней, де Рюйтер небрежным движением стряхнул пепел. Нос снова заложило, и он несколько раз подряд громко шмыгнул, прежде чем подтянуться в карман за платком. Насморк мучал его повсюду, но в Мартинезе с ним было проще; солёный морской воздух не жёг слизистую так, как насыщенный выхлопами и копотью воздух Джемрока. Здесь всё ещё влажно, но это не та благоприятная влага, которая даже в грузовом порту с массивами кранов и контейнеров ощущается легче. Лёгочный туберкулёз, бронхиты и пневмонии обостряются в холодную пору, начиная с середины осени: всюду, будь то офисы, цеха, школьные классы или неприветливые закоулки городских улиц, то и дело слышен кашель. Летом Джемрок становится настоящей плавильней — пот льётся, как говорят, в три ручья и работать, а иногда и существовать в целом почти невозможно.       Иногда он жалел о том, что переехал сюда, — не только потому что дышать труднее, но и свобод здесь в разы меньше, особенно у полицейских. Слишком много «нельзя» в противовес небольшому «можно». Нельзя ставить на место так, как этого заслуживают. Нельзя отпускать детей, укравших кусок мяса, от которого рыночный торгаш не обеднеет. Нельзя закрывать глаза на то, как революцинно настроенные подростки исписывают стены в подворотнях лозунгами пролетариата. Можно разве что штрафовать, говорить в обезличенных нейтральных выражениях и выписывать именные повестки, раз за разом уповая на гражданскую сознательность.       Но по крайней мере это всё ещё не улица, где закон один — выживает сильнейший. Это не квартира на Рю-де-сен-Гислен, впитавшая запахи тухлого белья, пота и маслянистого курева, на вкус больше похожего на мазутный порошок, чем на табак. Это не грузный храп из-под горы пледов и одежды, не звон стеклотары в пакете из «Фриттте». Здесь нет того, что когда-то называлось отцом; он наверняка или сторчался от передозировки, или убился по неосторожности во время ломки, когда жажда амфетамина окончательно снесла крышу.       Это — лучше. Иногда больнее, обиднее, но всё равно лучше, чем моральное разложение, идущее бок о бок с физическим, когда от очередной дорожки мутит до рвоты и идёт кровь с носа, — слизистая к восемнадцати годам так и не восстановилась, несмотря на то, что нюхать Кууно честно бросил. У офицеров свои «понятия», своя особая «кухня», а он так или иначе стал её частью, и это, вероятно, правда лучшее, что могло с ним произойти. Стоило бы ценить эту данность чуть больше.       Подперев ладонью щёку, он наблюдал, как тлеет зажжённая сигарета меж костлявых пальцев. Пепел беззвучно сыпался на гранит под собственной тяжестью, и слабый, едва ощутимый ветер кое-как сметал его. Входная дверь открылась, и мимо прошло двое — не офицеры, гражданские, — один из которых задержал на Кууно секундный взгляд. О том, что курить на территории участка нельзя, знают все, но мало кто придерживается этого правила, а потому говорить что-либо было заведомо бесполезно.       Викмару, должно быть, сто пудов уже рассказали. И про расиста, и про штраф, и особенно про отработку. Небось опять пошлёт чистить стойло или сортировать дела в архив — самая примитивная и нудная работа на свете. Де Рюйтер поднялся и, сплюнув на тёмно-серую ступеньку, примял каблуком то, что осталось от сигареты. Стряхнув песок с брюк, он всё же нехотя побрёл обратно в участок, фырча и шмыгая носом. Чёрт бы и с этим занудой Викмаром, и с тем, что он ему устроит через пару минут в кабинете, — всё это лишь временно, и увольнять его точно никто не будет.       А вот сотню реалов всё же жалко.