терпение

      Терпение — первостепенное, что требовалось столице, но Александр этот урок, кажется, не усвоил.       Он понял это в тот момент, когда стоя перед кабинетом своего любовника в одной лишь длинной ночной рубахе собирался с силами, чтобы постучаться. Михаил Юрьевич обещался за завтраком сегодня пораньше закончить с работой и о том же Сашу попросил, но, видимо, вопросы касательно строения железных дорог в Москве оказались важнее, чем внимание, которое Романову нужно уделить. А Саша, в свою очередь, уже успел привыкнуть к тому, что если что-то не идет к нему — он сам идет к этому чему-то.       Миша так сосредоточен, и даже не замечает что ли то, как открывается тяжелая дверь. Александр делает шаг вперед, придерживая ее, чтобы не хлопнула; наблюдает за тем, как сосредоточенно что-то выводит Московский каллиграфическим почерком на бумаге. Хмурится, кончик пера покусывает. Саша пару мгновений любуется, прежде чем подать голос:       — И что же вы, даже не взглянете на меня?       Михаил Юрьевич от неожиданности слегка вздрагивает, поглядывая на Романова расфокусированным взглядом, кажется, не сразу уловив смысл его слов. А потом, когда с небес на землю возвращается, даже улыбается едва ли заметно как-то, медленно вставая из-за стола. Ничего пока не говорил, но Саша по его оценивающему, изучающему взгляду понимает, что без внимания его практическая нагота не остается. Александр ведь даже белья на тело не надел, вот незадача.       Миша делает последний широкий шаг и, не особо-то и церемонясь, подхватывает Петербург под бедра, припечатывая его моментально к стене. Саша и слова сказать не успевает, удивляясь тому, как сходу на него Московский накинулся. Пару секунд безмолвствуют, пристально вглядываясь в глаза друг друга, словно ища немого одобрения, прежде чем врезаться в губы долгим, мокрым и тягучим поцелуем. Таким, каким хочется: кусаясь, причмокивая, бесстыдно борясь за инициативу. Саша прерываться сначала не хочет: льнет снова, стоило Москве отстраниться, чтобы схватить воздуха, ощущая параллельно с теплыми губами на лице руки, блуждающие по разгоряченному телу. Миша, одной рукой придерживая его, забирается второй под тонкую рубашку, плавно проходясь по животу, отчего у Саши мурашки по телу бегут; пальцами ловит напряженный сосок, покручивая, чуть оттягивая. Не зная, куда деть собственные руки, Александр тянется к пуговицам у Московского на одежде, дрожащими пальцами хватаясь, чтобы расстегнуть. На это времени бы много ушло, и Михаил, хвала богам, додумывается помочь — одежда и его самого тоже стесняла.       Саша притягивает его к себе поближе, придерживаясь за шею и плечи. За новыми и новыми поцелуями тянется, словно изголодавшись. Миша стояком к мягкой заднице притирается, заставляя надсадно стонать, на открытой шее и чуть ниже оставляя алеющие следы. Для нежностей, прелюдий и всего прочего у них еще будет уйма времени, а вот тянущее возбуждение в штанах больше ждать явно не сможет. Московский хочет отстраниться, чтобы где-то в кабинете нашарить масло (где-то оно точно было), но Александр жестом его останавливает.       — Стой, — с придыханием говорит Саша, отрываясь от зацелованных губ. — не надо растяжки.       Московский удивленно вскидывает брови, но, видя, как стыдливо отводит глаза Александр и румянец на щеках еще ярче становится, начинает смекать. Не скажет же Саша, в самом деле, что всего каких-то десять минут назад растягивал себя для любимого Михаила Юрьевича?       Придерживая любовника под бедра, он подносит пальцы к сжимающемуся анусу, поглаживая тугое колечко мышц и чувствуя скользкую влагу. Он на пробу вводит палец внутрь, ловя тихий Сашин стон, и, не встретив сопротивления, входит вторым столь же легко. Усмехается, наблюдая за смущенным Сашей, постанывающим так очаровательно, и звонко шлепает по молочному бедру. Александр вздрагивает, крепче сжимая красный мундир.       — А вы развратник, Саша, — шепчет Миша, горячим дыханием опаляя чувствительное ушко.       Романов досадливо стонет, свободной рукой проскальзывая от плеч к паху и нетерпеливо поглаживая явственную выпуклость в штанах, жаждущую внимания.       — Трахни меня уже, — капризно хнычет столица, непослушными пальцами пытаясь расстегнуть пуговицу на брюках.       Москва нарочито укоризненно цокает языком, качая головой.       — Что за слова, Александр Петрович?       Но Саша не отвечает, от возбуждения уже теряя голову.       Совместными усилиями высвободив член Михаила, Петербург заерзал навесу, почувствовав, что тот дразняще трется о ложбинку, заставляя Александра вымученно стонать. Московский разводит его ноги пошире, заставляя их согнуть и раскрывая Сашу, который так старательно пытался насадиться. А затем едва ли не подавился собственным громким, протяжным стоном, когда Миша плавно, но одним движением входит в него, даря долгожданное чувство заполненности. Саша себя, видимо, недостаточно растянул: Михаил двигался с трудом, шипя от тесноты и жара внутри, входя постепенно, чтобы вдруг не сделать больно, хоть и видел, как изнемогал Александр и пытался вобрать в себя больше. Страсть страстью, но действовать все равно необходимо осторожно.       Саша плачет, слезами упиваясь; стонет громко, вызывающе, смущаясь мысли о том, что кабинет-то не закрыт и какой-нибудь любопытный слуга может заглянуть. Картина, представшая перед ним, нормам явно не соответствовала бы: Московский своим телом прижимал столицу к стене, схватившись за бедра так сильно, что, кажется, точно оставил там пару следов. Александр прогибается в пояснице, когда Миша входит до конца, сжимая член внутри себя. В том положении, в котором они сейчас находились, Саша отчетливо ощущал на своем животе почти что неприметный бугорок, с каждым толчком то появляющийся, то пропадающий.       Когда двигаться становится легче, Миша поудобнее перехватывает ноги Романова, берясь за дело со всей основательностью. С громким шлепком кожи о кожу делает первый сильный толчок, срывая с припухших алых губок судорожный стон. Еще раз. И еще. Саша ведет себя чересчур шумно, но Московский его затыкать даже не думает — пусть придворные завидуют их ретивой любви. Миша толкался в нежное нутро с характерными хлюпающими звуками, губами исследуя открытую шею, на которой бутонами расцветали темные следы. Александр асинхронно подмахивает бедрами, так отчетливо и хорошо ощущая в себе каждый сантиметр его большого члена, так приятно ласкающего чувствительные стенки и с каждым глубоким толчком задевающим простату, выводя Сашу на крики. Собственное возбуждение изнывало, но Романов и без того чувствовал, что способен кончить без особых стимуляций от таких правильных, размашистых толчков. Тянется за поцелуями новыми и новыми — так не хотелось отрываться от сладких, чуть обветренных Мишиных губ.       Последние движения самые сильные, самые желанные. Саша заканчивает первым с именем наставника на губах, стоило Московскому задеть его налившийся член. Содрогаясь от нахлынувшего оргазма, он судорожно всхлипывает, весь сжимаясь. Миша толкается в последний раз, заходя по самое основание, и обильно изливается внутрь, гортанно постанывая от давления, оказываемого Сашей. Александр тихо скулит, чувствуя, как густое семя обжигает растраханные стенки. Принимает все до капли, дрожащими пальцами цепляясь за одежду Миши, пока тот аккуратно целует влажную от слез щеку. Не выходя из Романова, он полностью берет его на руки, медленно идя на ватных от оргазма ногах к столу, и сажает его на край, свободной рукой открывая ящик, доверху заваленных какими-то вещами.       — Что ты ищешь? — хрипло спрашивает Саша, скрестив ноги у Московского за спиной.       С минуту Миша молчал, пока возня не стихла и Александр не почувствовал, как любовник выходит из разморенного тела. Но чувство заполненности моментально возвращается, и Саша удивленно охает, когда в узкий проход входит нечто, не давая сперме покинуть тело.       — Мой северный принц подождет немного, пока я закончу с делами?       — Твой северный принц приказывает тебе в срочном порядке оторваться от работы, иначе я должен буду прибегнуть к крайним мерам.