Доставай скорее свой полароид

      Эндрю знал, что у чертовой сумки, что уже год пылилась в шкафу, но которую Нил наотрез отказывался выбрасывать, есть второе дно. Вернее, догадывался еще с того момента, когда Нил был для него лишь интересным бегунком, качественной игрушкой на время, которую можно будет выбросить, когда надоест. Кто же, блять, знал. Вчера Нил лишь подтвердил эту догадку, честно кивнув в ответ на честный вопрос, а потом сбежал на свою идиотскую пробежку. Эндрю не спрашивал, что это, видя, как одно упоминание этого второго дна заставляет голубые глаза тускнеть, заволакиваясь какой-то дымкой. Нил же не давал отказа, хотя по его взгляду сегодня утром было видно, что он прекрасно осведомлен о любопытстве Эндрю. И именно поэтому Миньярд, слушая тихое журчание воды из ванной, решил, что выпотрошить эту сумку именно сейчас будет хорошей идеей. Подойдя к шкафу, который почему-то сейчас казался темным порталом в какой-то другой мир, Эндрю, будто его могли схватить за руку, выдернул из черной глубины сумку и поспешил вернуться к кроватям, но решил залезть наверх, на койку Нила. Во-первых, это почему-то сейчас казалось честным, справедливым и безопасным. Во-вторых, Эндрю просто не нужны лишние свидетели, если вдруг Ники неожиданно решит съебаться с пар и прочие непредвиденные ситуации. Как хорошо, когда у твоего парня нет мозгов и он находится на больничном из-за травмы на вчерашней игре, а Эндрю отсутствует на учебе вполне легально, потому что за идиотом нужно присматривать.       Эндрю пару минут гипнотизирует пустую серую сумку – Нилу нравится серый, особенно его теплые оттенки – после чего, поборов желание вытащить нож и действительно разрезать эту штуку, лезет рукой внутрь и, порывшись по швам, находит чертово двойное дно. Отодвинуть твердую подкладку не составляет труда, особенно, когда не волнуешься о возможности порвать ткань. Он откидывает эту подкладку и замирает на долгие несколько секунд. Потому что перед ним лежит наполовину скрытый в тени мятый файл, наполненный фотокарточками и картриджами для, кажется, полароида. И Эндрю почему-то одолевает стойкое чувство, будто он ворошит палкой чужую грудную клетку, вырывая из нее все самое сокровенное, даже не осознавая. Но он все равно тянется вперед и, вытащив неаккуратную стопку фотографий, бережно кладет ее на покрывало рядом с собой. Они лежат лицевой стороной вниз и немного рассыпаются по неровностями одеяла, и Эндрю видит, что все они упорядочены по дате, начиная с момента, когда Натаниэлю было семь. Когда он еще жил со своим отцом. Когда он все еще верил, что может жить, а не просто существовать. Наверное, верил.       Эндрю берет эту фотографию в руки, запоминая детский кривой почерк «19 января. Дядя Стюарт подарил фотоаппарат». Перевернув фото, он первым делом замечает Мэри. Ее руки сложены на груди в жесте явного недовольства, глаза закатаны, но уголки губ чуть приподняты в лишенной морщинок улыбке. Ее русые волосы, передние пряди которых собраны на затылке, струятся по плечам, ровным срезом останавливаясь на груди, а футболка выглядит пусть и дорогой, но мягкой и домашней. Мужчина – Стюарт – обнимает ее за плечи одной рукой и ярко улыбается в камеру, вторая рука чуть размыта в движении, но в его серых глазах нежность смешались с горем и волнением. Горем за жизнь своей семьи волнением за здоровье сестры и племянника. Натаниэлю семь, и он все еще помнит о том, что такое семья.       Судя по дате второй фотографии, Натаниэлю восемь. Кривая надпись гласит «Сноуи, надеюсь, отец о нем не узнает». Эндрю старается не сжимать пальцы на фотографии слишком сильно когда переворачивает ее, боясь помять, боясь испортить память о немногих хороших моментах жизни Нила. Фотографии старые и потертые, но Нил хранит их до сих пор, Нил бережет их, как сокровище, коим они и являются. Эндрю не имеет права осквернять эту память. С фотографии на него смотрит маленький пушистый котенок с чуть грязным белым мехом, порванным ухом, но таким доверчивым взглядом больших карих глаз. Черный нос заинтересованно вытянут в сторону камеры, а в верхнем углу небольшое пятно, видимо, от пальца. Эндрю легко может представить маленького Натаниэля, разочарованного в жизни, боящегося неправильно вздохнуть нк так, нашедшего что-то такое светлое в явно уличном коте, маленьком и беззащитном. Эндрю может представить, как короткие детские пальцы с еще свежим шрамом на безымянном – потому что Нил рассказывал, как получил этот шрам на свое восьмое день рождения в качестве подарка от суки Лолы - осторожно, почти боязливо закрываются в белую шерсть, как маленькие ладони поднимают зверька на руки и прижимают к груди. Как этот маленький черный нос тычется в шрам на линии челюсти маленького Натаниэля, наверняка вызывая это чертово тихое фырканье. Может представить, и от этого почти физически больно.       Следующая фотография. Натаниэлю десять, и уже более аккуратный и собранный почерк оглашает короткое «Кевин». На фотографии изображен Кевин в черной детской форме для экси, взмокшая челка прилипла ко лбу, кулак победно вскинут вверх, а губы растянуты в яркой улыбке. Он стоит за плексигласом со стороны поля, и выглядит чертовски возбужденным и гордым. И этот взгляд гордости направлен в сторону камеры, но на деле чуть выше. На фотографа. В отражении плексигласа, если приглядеться, можно заметить мутный всполох рыжего – отражение десятилетнего Натаниэля. Отражение мальчика чьей мечтой было просто играть в экси. Отражение мальчика, что еще верил, что умеет мечтать, что еще верил в дружбу. Отражение мальчика, который, несмотря ни на что, все еще смог сохранить в себе надежду на что-то немного большее, чем один сплошной ад. Возможно, где-то за кадром сидит Мэри, наблюдая за наверняка редкими улыбками сына, за тем, как он носится по полю, и уже планирует то, как растопчет все его мечты и остаток надежды в попытке спасти. Уберечь. Дать шанс выжить. Но неизбежно сломать, смешав жестокость с волнением так, что отличить почти невозможно. Эндрю не уверен, что вывезет еще дальше, но продолжает, фотография за фотографией.       В основном это пейзажи или какие-то детали, с пометкой города, года и страны на обратной стороне. Это небо, это море, это поля, это какие-то обшарпанные отели и церкви, это разноцветные кусты цветов. И это лишь одна фотография с надписью «Стефан, Франция». Мальчишке на фото около тринадцати или четырнадцати, его волосы ужасно осветлены в отвратительный оттенок блонда, в его больших глазах серые линзы. На его щеке синяк, губа разбита, а сам Стефан выглядит абсолютно пустым. Тем не менее, уголок пухлых губ чуть приподнят в последней попытке улыбнуться, а кадр явно не ровный и неаккуратно обрезан. Улыбка совсем не доходит до фальшивых глаз, и Стефан выглядит выжатым. Измученным. Мертвым. Нил выглядел таким же измученным и мертвым, когда только появился на горизонте. — Покажи, — голос Нила звучит совсем рядом, и Эндрю не вздрагивает, поднимая голову. Он наблюдает за тем, как Нил отбрасывает полотенце, которым до этого тер волосы, на нижнюю койку, а потом ловко поднимается наверх, садясь напротив. И только тогда Эндрю переворачивает фото, молча тыча пальцем в синяк — О, Стефан. Кажется, тогда я решил, что ничего не случится, если я позволю компании детей втянуть меня в какую-то дворовую игру. Очевидно, маме это не очень понравилось. — Ты помнишь, какая фотография следующая? — Эндрю просто было интересно. Он хотел проверить. Он хотел, чтобы его пальцы перестали дрожать от ненависти к этой женщине. — Да, — кивнул Нил и отвел взгляд к оставшейся стопке полароидов, но смотрел куда-то сквозь — Посмотри сам.       И Эндрю посмотрел. На обороте не было ни надписи, ни даты, ничего, и тогда Эндрю просто перевернул фото. И замер. Его грудь сдавило, затрудняя дыхание, а что-то поднялось из самых глубин. Обостренное желание защитить. Желание спрятать в собственных руках и забрать у человека напротив всю боль, все воспоминания. Потому что на полароиде белый песок контрастировал с ночным небом, темным и усеянном звездами, которые наверняка отражались на поверхности моря. А на переднем плане был огонь, что охватывал машину, выглядывал из открытых или лопнувших окон, бережно обнимая двери и крышу. Огонь, в котором прямо сейчас сгорала Мэри Веснински, перед этим вбив в голову сына то, что разрушило остатки его психики, личности и гребаной жизни. Когда Эндрю поднял глаза, Нил смотрел на фото в его руках, темные брови были чуть нахмурены, а передние зубы снимали тонкий слой кожи с нижней губы, освобождая небольшие капельки крови. И Эндрю сделал то, что хотел.       Отложив фотографию, он, разумеется, задал обычный для них вопрос. И, разумеется, получил положительный ответ. Нил, должно быть, ожидал поцелуя, или, скорее, руки на тыльной стороне шеи. Но нет. Эндрю лишь приподнялся на колени и притянул голову Нила к своей груди, пряча его от всего мира, как и желало того сердце. Пряча его от его же воспоминаний, от этой комнаты и оставляя уставшему разуму лишь безопасность и спокойствие. И в том, как аккуратно, но мягко Нил ухватился за подол его футболки, сжимая побелевшими пальцами, читались благодарность и нужда. И, что ж, Эндрю всегда будет тут, пока Нил так в нем нуждается.

***

      Тридцать первое марта наступило быстро, это было воскресенье и это был тот редкий день, когда Эндрю удавалось проснуться раньше и появлялась возможность наблюдать. Смотреть. Впитывать в себя вид спящего Нила рядом, безошибочно запоминая его расслабленное лицо, его запутанные волосы, разбросанные по подушке, легкое подрагивание длинных ресниц и то, как его мизинец, лежащий на подушке, был чуть оттопырен в сторону мизинца Эндрю. Не касался, но чертовски близок к этому. И кто Эндрю такой, чтобы не дернуть рукой, накрыв мизинец Нила своим, поверх кончика шрама, оставленного Лолой в тот день. Нил лишь немного сдвигает голову во сне, но в общем не просыпается, довольно посапывая в подушку. И Эндрю просто лежит рядом, позволяя пузырю оградить его от храпа Ники и бормотания Кевина, от всего. Только тепло постели, проникающее через жалюзи солнце, что такими правильными и красивыми полосами освещает рыжие локоны и веснушки, и Нил. Нил, такой красивый сейчас в футболке Эндрю, которая чуть великовата ему в плечах. Нил, красивый, почти беззащитный во сне, живой и настоящий. Би назвала бы это любовью. Эндрю считает, что это очередной ярлык. Это не любовь. Это что-то большее, что-то более глубокое, более правильное, более сказочное и кажущееся нереальным, хорошим сном. Но сон не уходит, и Эндрю надеется, что он умер и этот сон не уйдет уже никогда. — Пялишься, — бурчит сонно Нил, не открывая глаз, лишь чуть поворачивает голову, чтобы подставить веки солнцу, и едва заметно щурится. Его мизинец чуть двигается и в итоге обхватывает мизинец Эндрю с поразительной мягкостью, почти нежностью, от которой что-то так приятно и тягуче щемит в груди — Мы можем пролежать так весь день? — Сомневаюсь, — тихо отвечает Эндрю, не желая рушить атмосферу — Ники проснется и закричит о твоем дне рождении на весь кампус, а потом Кевин будет ворчать все утро. — И Лисы обещали приехать, — Нил недовольно хмурится и отворачивается, зарываясь лицом в подушку. И сейчас он чертовски сильно напоминает капризного ребенка, который просто не хочет идти в школу. Эта мысль абсолютно точно не заставляет уголки губ Эндрю дрогнуть в улыбке — Гребаный день рождения. — Гребаный день рождения, — усмехается Эндрю и щелкает Нила по лбу, заставляя его возмущенно распахнуть чуть опухшие после сна веки — Поднимай свою задницу. Сегодня праздник, и я хочу кофе со сливками. — Вот именно, сегодня мой праздник, — Нил ворчит, безбожно напоминая Кевина, и Эндрю делает в своей голове пометку изолировать друг от друга этих идиотов на пару дней. Но он вполне доволен просто лежать и наблюдать за тем, как Нил поднимается на чуть ватных ногах и, сцепив руки за спиной, сводит лопатки вместе, хрустя позвонками. Один из лучших утренних видов – Чертово кофе и твоя чертова лень. Кажется, вчера я купил карамельный сироп. У нас вообще есть сливки?       Нил уходит, бурча что-то себе под нос, а потом возвращается за вещами, шаркая по полу, и уходит снова. И Эндрю переводит взгляд на тумбочку Ники, где спрятан подарок для Нила. Он хочет подарить его хотя бы за пару часов до приезда старшекурсников, а значит, в его запасе еще около трех часов. За это время Ники накричится в честь праздника, Кевин перестанет ворчать, Аарон найдет в себе силы и выдавит из себя сухое «с праздником». И тогда Эндрю просто заберет пакет, а потом своего идиота и отправится с ним на крышу, где их уже будет ждать нагретый солнцем плед – Эбби не нравится, что они сидят на голом бетоне – пачка сигарет и время. Время, которое снова остановится для них ненадолго, позволив остальному миру за пределами крыши жить в своем обычном темпе. И только они, только это глупое ощущение, когда Нил свешивает ноги с края крыши, весело улыбаясь. Только его синие, горящие на солнце глаза. Только непослушные рыжие волосы, завитками спадающие на глаза, и никакого ворчания Кевина о том, что скоро Нилу на тренировках придется завязывать хвост. Эндрю взглянул бы на это. Только он, Нил, ветер и пачка сигарет. Только их поцелуи и то, что лишь отдаленно можно называть пародией на объятия. Голова Нила на плече или коленях Эндрю. Рука Эндрю вокруг плеч рли талии Нила исключительно для того, чтобы идиот не свалился с крыши, лишь для этого. Пальцы Эндрю на шее, щеках и волосах Нила. Дыхание Нила на губах Эндрю. Взгляд Эндрю в отражении глаз Нила. Только они. Только друг для друга       Так и происходит. Ники фальшиво поет поздравления и долго обнимает Нила, и тот смеется и неловко хлопает его по плечу в ответ. Кевин ворчит о чем-то первый час, напоминая зомби, но улыбается, когда поздравляет Нила, и хлопает его по плечу перед тем, как потрепать по макушке в дружеском, почти братском жесте. Звонок от Стюарта, во время которого Нил сосредоточен, но все еще улыбается. «С праздником» от проходящего мимо Аарона и «Спасибо» от Нила и лишь короткий взгляд глаза в глаза. Эндрю читает во взгляде брата «Ты все еще меня бесишь, но, возможно, я доверяю тебе немного больше». Эндрю не может прочитать взгляд Нила, но Аарон делает это и удовлетворенно кивает в ответ. Кое-кто из новеньких тоже роняет скомканные, неуверенные поздравления и лишь Робин крепко обнимает Нила за шею, так чертовски напоминая своим поведением младшую сестру. Бедовую, гиперактивную, но такую родную.       А потом Эндрю протягивает Нилу руку, спрашивая одним взглядом, и Нил, конечно же, просто вкладывает свою ладонь в его, мягко поглаживая кожу на тыльной стороне подушечкой большого пальца. Эндрю чувствует, как что-то переворачивается от этого мягкого теплого света в голубых глазах, и просто отворачивается, поднимаясь по лестнице на крышу. Но он не отпускает руки Нила, наоборот, сжимает ее на пару секунд немного крепче, чувствуя, как улыбка дергается в самых уголках губ из-за тихого фырканья Нила позади. Такого нежного, такого родного фырканья, и это, пожалуй, один из тех звуков, которые Эндрю готов слушать ежедневно, всегда, пока ему позволено слышать. Пока он может слышать и дышать. И эта мысль уже не пугает так, как год назад, когда Нил впервые так нежно фыркнул из-за Мэтта. И первой мыслью Эндрю было – «я хочу, чтобы это было из-за меня». А потом Эндрю испугался. Закрылся в себе, по глупости оттолкнув Нила, вернее, лишь пытаясь. Но Нил, такой понимающий, такой проницательный Нил был рядом, а Би вправила мозги. И тогда Эндрю просто подошел к только вышедшему из душа Нилу сзади и уложил лоб на его плечо, глядя на собственные голые ступни. Нил пах чем-то фруктовым, с некоторых его прядей на макушку Эндрю все еще капала вода, а ткань футболки была немного мокрой. Но, тем не менее, Эндрю не смог ответить «нет» на вопрос Нила просто потому, что перед этим он издал тот самый тихий фырк, граничащий с хихиканьем. Он был нежным, мягким и почти осторожным, но это была не та нежность, что с Мэттом. Это было что-то личное, что-то специально для Эндрю. И Эндрю позволил себе улыбнуться в чужое плечо и прикрыть глаза, когда пальцы Нила коснулись его волос на макушкне.       И Эндрю, позволяя этим воспоминаниям завладеть собой лишь на секунду, открывает дверь на крышу, с почти сожалением отпуская руку Нила. Он не хотел терять этого тепла. Один плед разложен ближе краю, прижатый с углов кирпичами, а на нем лежат еще два сложенных пледа, термос и маленькая бутылка с любимым виски Эндрю. И, черт возьми, Эндрю просто обожает Рене. Он оборачивается на Нила, чтобы просто увидеть его маленькую, но такую искреннюю улыбку, с которой этот идиот рассматривает пледы, позволяя прохладному ветру превращать его волосы в абсолютный бардак. Эндрю просто подталкивает его вперед и первым усаживается на плед прямо в обуви, оставляя пакет аккуратно лежать рядом. — Мой первый день рождения, — шепот Нила полости смешивается с ветром, но это не мешает Эндрю различить нотки удивления и благоговения в этом тоне — Оно кажется мне идеальным прямо сейчас. — Заткнись, — бурчит Эндрю, поджигая сигарету, и сводит брови к переносице от тихого, о чистого смеха — 169%. — Математика все еще так не работает!       Эндрю на это ничего не отвечает, лишь пихает сигарету с зажигалкой Нилу практически в лицо, лишь боковым зрением наблюдая за тем, как Джостен ловко чиркает колесиком на зажигалке. Светлые, чуть розоватые шрамы на костяшках его пальцев чуть натягиваются от этих движений, принимая более овальную форму. Но Эндрю по странному любит эти шрамы, ему так нравится поглаживать их подушечками пальцев в моменты задумчивости, когда подобные мелкие движения тело совершает автоматически. Нравится чувствовать эти шрамы в ладони во время беспокойных ночей и знать, что рядом всего лишь Нил, живой и настоящий, не лекарственная дымка и плод воображения, а просто его Нил, который лишь немного поворачивает руку, доверяя Эндрю касаться остальных шрамов, что неприглядной паутиной тянутся вдоль предплечья. Ему нравится осознавать, что Нил все это пережил, не сломался под тяжестью множества рубцов, научился заново доверять и дышать полной грудью. Это доказательство силы, это доказательство того, что Нил Абрам Джостен смог выжить и остаться живым несмотря ни на что.       Эндрю выпускает из легких смешанный с воздухом сигаретный дым и послушно дожидается, когда эта сторона Нила, отвечающая за тягу к пассивному курению, будет, наконец, удовлетворена и отбросит затушенный окурок в свободный полет с крыши. И, лишь когда это происходит, он тянется к пакету с тихо хрустящей картонной коробочкой внутри, молча и даже не глядя перекладывая его на чужие колени. В голове вновь проносятся воспоминания о том, как однажды Эндрю, просто поддавшись порыву и собственным чувствам, подернутым дымкой усталости, просто уложил голову на эти колени и какое-то время ерзал затылком по ткани серых домашних штанов Нила в попытке принять наиболее удобное положение. И Нил ничего не сказал, конечно ничего, он просто улыбнулся уголками гцб, издав свой этот нежный фыркающий смешок, и, дождавшись расслабленного кивка, запустил пальцы в светлые пряди, рассеянно и едва ощутимо накручивая локоны на пальцы и тут же прочесывая их. Учебник был отложен на пол рядом с диваном в гостиной, а Эндрю позволил себе провалиться в легкий, но спокойный сон. Единственный отрицательный аспект этого воспоминания – то, что творилось с его волосами после пробуждения и как муторно потом было приводить из в порядок. Эндрю тогда почти пообещал сам себе больше никогда так не делать, но осекся, понимая, что это то обещание, сдержать которое будет просто невозможно.       И сейчас Эндрю сидит на крыше Пальметто, согнув одну ногу в колене и уложив на нее подбородок, и наблюдает за тем, с какой осторожностью и трепетом Нил вставляет катриджы в новенький полароид и как подносит камеру к лицу, видимо, вспоминая ее вес в руках и расположение нужных кнопок. На его губах играет меланхоличная теплая улыбка, но в глазах, когда он поднимает на Эндрю взгляд, ярко горит понимание и мягкий восторг. — Можно тебя сфотографировать? — тихо спрашивает Нил, будто боясь отказа.       Но Эндрю просто не может сказать нет, не может лишить себя этой благодарной счастливой улыбки, поэтому кивает и послушно отворачивается в сторону горизонта, когда Нил просит об этом. Шум улицы, студентов и машин внизу будто не долетает до этой крыши, Эндрю слышит лишь умиротворенный шепот ветра, что путается в его волосах, и выпускает на губы легкую, едва заметную улыбку. Он знает, почему-то точно знает, что для Нила она светит ярче солнца, поэтому позволяет себе приподнять уголки губ и закрыть глаза, подставляя лицо свежему мартовскому ветру. Сбоку раздается щелчок, а потом тихое жужжание, когда новая камера мягко выталкивает из себя первый полароид. Нил даже не смотрит, лишь бережно берет карточку в руки и прячет в карман, как дети прячут свои клады из найденный на улице блестящих камешков, которые кажутся самоцветами. Эндрю и не требует показать фото, лишь забирает у Нила камеру и придвигается ближе, щекой чувствуя неровность множества округлых шрамов на чужой теплой скуле. Но на этот раз он, подняв камеру и смотря прямо в объектив, чувствует, что Нил улыбается. И этого вполне достаточно для того, чтобы Эндрю уже раз и навсегда поверил в собственную жизнь.