Волки

Из-под карандаша на уже начинающих желтеть от времени тетрадных листах вырисовываются линии дорог и холмов, штрихи теней, наброски людей и построек. Бок припекает от еще теплого сентябрьского солнца. Чешется шея, и Сириус поднимает к ней руку. — И это не может быть Сэм, потому что он проводил полнолуние вместе с остальными. — В его сознание врывается голос Римуса, и Сириус поднимает глаза. Римус смотрит на него, приподняв бровь. — Ты меня слушаешь? — Да, — Сириус встряхивает волосами, — конечно, слушаю. Римус не выглядит так, будто верит ему. — Что-то беспокоит тебя? — Ну, беглый оборотень, например, — он выдавливает ухмылку. — Я не об этом. Сириус вертит в пальцах карандаш. Если он признается, что на самом деле его волнует прямо сейчас, то Римус посмеется над ним. Наверное. Это же так смешно, хотеть поцеловать оборотня, который должен скоро исчезнуть в лесах и остаться там самое меньшее до весны. После того, как Сириус отрицал интерес к парням. У Римуса есть своя жизнь, и Сириус вряд ли в нее вписывается. Особенно таким образом. — Продолжай, пожалуйста. Римус не сразу, но все-таки возвращается к разговору, строя теории и предположения. Сириус смотрит на него, а потом торопливо бросает взгляд на его рот. В очередной раз. Да, ничего за эти несколько дней не изменилось, за несколько минут — тем более. Он все еще хочет поцеловать его. Нечестно вот так вот пропускать мимо ушей половину его слов, не сосредотачиваться на действительно важных вещах, вместо этого забивая себе голову ерундой. Но ему нужны ответы. Проблема в том, что Сириус не знает, какие, потому что впервые не понимает, что спрашивать. За всю свою жизнь Сириус не помнит, чтобы когда-то ощущал такое целенаправленное, отчетливое желание поцеловать парня. Он не помнит, чтобы вообще думал о парнях в подобном ключе. Может, все потому что Римус оборотень, а слова Ирмы вовсе не шутка. Может, потому что Римус рядом почти каждый день. Может, потому что Римус делает все эти вещи с ним: обнимает его, трогает волосы, прикасается к нему так, как, если подумать, никто никогда не прикасался. Что тоже может быть следствием его природы. Оборотни считаются дикими и агрессивными, но Сириус знает, что это не так; они, скорее, во многих отношениях мягче, чем можно представить, очень тактильные и не слишком задумываются о личном пространстве. Да, Римус не подпускал его близко вначале, но этому была причина. Потом он перестал держаться на расстоянии. Дора же с первых минут не соблюдала никаких границ. Это то, как ведут себя оборотни. А может, это просто Римус, который с самого начала понравился ему. Нет никаких подводных камней, только он. Сириус вздыхает и упирается лбом в раскрытую ладонь, переводя взгляд на столешницу. Римус снова прерывается. — Сириус. — М? Римус хмурится и придвигается ближе, опираясь на сложенные перед собой руки. Сириус чувствует его взгляд макушкой, но не спешит встретиться с ним. — Я думаю, — предпринимает попытку Сириус. — И что ты думаешь? — скептически спрашивает Римус. — Это должен быть кто-то, кого не было в то самое полнолуние со стаей. Больше вариантов нет. Сириус выпрямляется и смотрит на него, надеясь, что все-таки ухватил суть рассказанного Римусом. — Не было Пат и моего отца. Но это мой отец и женщина, которая никогда не причиняла людям вреда. Она была с моей мамой на одной стороне даже в то время, когда ценности стаи были другими. — Твои... твои родственные чувства могут лишать тебя объективности, не думаешь? Ты сам говорил, что твой отец очень сложный, и ты не знаешь... — А еще я говорил тебе, что произошло, — перебивает его Римус. — Я рассказал, как было до и как стало после. Почему стая разделилась. Повисает недолгое, но тяжелое молчание. Сириус хочет довериться Римусу, но он не может довериться Фенриру, с которым никогда не встречался. Да, это все еще может быть Пат, только Римус защищает и ее тоже. — Я понимаю, что это тяжело. Но ты первый предположил, что за нападениями стоит кто-то из твоей стаи. — Меня тоже не было со стаей, — вдруг огрызается Римус. Сириус замирает. Римус никогда не вел себя хотя бы отдаленно враждебно по отношению к нему, и он чувствует, как это неправильно. И несправедливо. Его слова задевают что-то внутри, скребут за сердцем. Но Сириус понимает его эмоции, поэтому не дает обиде расползтись дальше. Если они оба начнут нападать друг на друга, ничего хорошего из этого не выйдет. Римус, кажется, тоже это замечает. Он откидывается на спинку стула и бегло смотрит на Сириуса, выглядя при этом пристыженным. — Может, Сэм соврал мне, — в конце концов говорит Римус. — И в это ты тоже не веришь. Римусу не требуется отвечать, Сириус прекрасно видит, что так и есть. — Тебе нужно постараться абстрагироваться от того, что ты чувствуешь, и подумать обо всем на холодную голову. — Или мы можем придерживаться того плана, где я слежу за всем с дальнего расстояния, чем обычно. — И тогда ты рискуешь опоздать. — Да. А еще есть шанс, что своими глазами увижу, кто за всем стоит. Сириус разводит руками. — И вот мы вернулись к тому, с чего начали. Римус вздыхает, почти рычит, и прячет лицо в ладонях. В этот раз Сириус — тот, кто тянется к нему. Ему приходится приподняться, чтобы добраться до Римуса через стол. Он мягко отстраняет руки Римуса от его лица. Те на удивление легко поддаются. Сириус садится обратно и переплетает их пальцы. — Мы со всем разберемся. Римус смотрит на него секунду, а затем кивает. Его плечи расслабляются, а пальцы, наоборот, сильнее сжимают пальцы Сириуса. Сириус посылает ему подбадривающую улыбку. — Что рисуешь? — кивает Римус на раскрытую тетрадь. — О, — Сириус выпускает его руки из своих, — не знаю. Просто дома и дороги. — Можно? — Конечно, не спрашивай. — Сириус поворачивает тетрадь к Римусу и протягивает вперед. Римус какое-то время изучает рисунки, словно карту. Сириус не может не смотреть на него. — Ты когда-нибудь рисовал меня? — неожиданно спрашивает Римус. — Ого. — Кажется, Сириус в шаге от того, чтобы покраснеть. Он складывает руки на груди. — Да вообще-то. Почему ты спрашиваешь? Римус бросает на него взгляд, прежде чем вернуться к рисункам. Он улыбается. — Просто подумал. — Он разворачивает тетрадь обратно к Сириусу. — Хочешь, покажу? — спустя какое-то время странного молчания предлагает Сириус. Он не планировал этого, но слова сами срываются с губ. Не такое уж и большое дело, если честно. Однажды Римус бы и так увидел. Он уговаривает себя не переживать из-за этого так сильно. Что, в конце концов, в рисунках увидит Римус, кроме себя? Только то, что их много, и они, не кривя душой может заявить Сириус, довольно хороши. — Очень хочу. Сириус кивает и смотрит на часы. Пятнадцать минут до конца рабочего дня. Они уйдут и наконец-то останутся вдвоем, без маячащей где-то на фоне миссис Уизли, без время от времени заходящих в библиотеку посетителей. Римус открывает отложенную до этого в сторону книгу и возвращается к чтению. Когда они уходят, солнце прячется за облаками, поднимается теплый ветер. Волосы Римуса красиво развеваются под ним, как колосья пшеницы, и, если бы Сириус мог, он бы остановился посреди дороги и просто смотрел на него. Волосы Сириуса же путаются и лезут в лицо, и он уверен, что не выглядит даже вполовину так же поэтично, как Римус. Они идут молча, и Сириус уже привык, что жители, идущие навстречу, стараются обойти их или хотя бы просто не смотреть. Дураки, все дураки. Возможно, Римус — единственное, что действительно заслуживает их внимания. Все, завидев его, должны останавливаться и смотреть, создать круг и встать перед Римусом на колени; не помешало бы еще немного благодарности за то, что несмотря на пренебрежение к себе, Римус защищает каждого из них от оборотня, пусть причиной этому и служит не безграничная любовь к смешным человеческим созданиям, а личные причины. Ты — одна из этих причин, услужливо напоминает сознание, и Сириусу требуется сделать глубокий вдох. О, он просто хочет взять Римуса за руку и поскорее увести отсюда. Но он не может, поэтому только ускоряет шаг, дергая Римуса за рукав рубашки. Римус ничего не говорит ровно до того момента, пока они не начинают подниматься на холм. — К чему спешка? — раздается позади Сириуса. — Прежде чем я покажу тебе рисунки, ты должен сделать кое-что. Сириус поворачивается к нему, когда забирается. Римус делает пару размашистых шагов, постепенно вырастая перед Сириусом, пока не подходит почти грудью к груди, что даже порывы ветра не могут пролезть между ними. К этому Сириус тоже привык. — Что же? — Посидеть спокойно. Хочу нарисовать тебя. Темнота спутавшихся волос на мгновение застилает зрение, и Сириус уже поднимает руку, чтобы убрать их с лица, но Римус оказывается быстрее. Их ладони не успевают даже столкнуться, как Римус уже убирает его волосы за ухо, пробегая еле заметно по нему пальцами. Еще немного, и это Сириус встанет перед ним на колени, лишь бы он не отнимал руки. Кажется, его чувства растут в геометрической прогрессии, и Сириус должен что-то с этим сделать. Он даже думает, как было бы хорошо вернуться на две недели назад. — Подожди меня здесь. Возьму карандаш и бумагу, пойдем в лес. Недалеко. Римус кивает. Ветер ослабевает, когда они выходят на опушку леса, но Сириус не расстраивается. В любом случае порисовать Римуса с натуры — это уже подарок, и если бы Сириус не был так смущен, то попросил бы его об одолжении уже давно. Они садятся друг напротив друга, и карандаш в пальцах Сириуса слегка подрагивает. Соберись, говорит себе мысленно Сириус, ты делал это десятки раз. Не то чтобы Римус собирается покусать его за неудавшийся рисунок. Сириус усмехается, когда вопрос появляется в его голове, словно спасая от неловкости. Давно он не задавал вопросов. — Если ты меня укусишь, не будучи волком, то я обращусь? — он не отрывает взгляда от листа бумаги, делая вид, что усердно намечает нужное положение. Сириус привык к тому, что Римус смеется над его глупыми вопросами, а этот определенно является глупым. Но почему-то не в этот раз. Он поднимает глаза и сталкивается со склоненной набок головой и прямым взглядом. Неужели Сириус попадает в цель? — Давай проверим. О. Кажется, это Римус попадает в цель. — Ладно, понял, — фыркает Сириус. Он принимается наносить штрихи, обозначающие позу Римуса, не прося его ни подвинуться, ни наклониться, ни замереть. Римус и сам понимает. А из предпочтений у Сириуса прямо сейчас только Римус, как он есть, а не разворот его плеч или профиль. Он хочет просто рисовать то, что видит. — А куда кусает волк, когда планирует обратить человека? — Куда укусится. Но удобнее всего делать это за бок. Я встречал новообращенного, укушенного в ногу. Брыкался, скорее всего. — Оу, — рука Сириуса останавливается. — А ты бы куда укусил? — Никуда, Сириус, — серьезно говорит Римус. Но потом в его голосе проскальзывает нотка веселья: — Или мы не про обращение? — Ха, — выдавливает из себя Сириус и возвращается к рисунку, стараясь больше не отвлекаться. Ни на глупые вопросы, ни на щекочущую лодыжку траву. Ненароком еще действительно напортачит и нарисует какую-нибудь издевательскую карикатуру. Проходит больше времени, чем обычно, прежде чем Сириус заканчивает. Ему постоянно хочется добавлять деталей на фон, вырисовывать каждую черточку, не торопиться. И так он может украсть больше моментов, когда просто пялится на Римуса, но это не считается невежливым или подозрительным. Сириус такой же дурак, как и жители: мог бы вместо того, чтобы переживать за рисунки, с самого начала рисовать Римуса каждый раз в открытую, пользуясь возможностью разглядывать его чаще и больше, чем обычно. Если бы он только знал тогда, нарисовав первые два портрета, чего ему захочется потом. Сириус излишне резко отбрасывает карандаш в сторону. Ветер стихает, но он успевает поймать его на бумагу. Солнце начинает выглядывать потихоньку. Еще не закат, но скоро займется. Сириус без слов протягивает Римусу рисунок. — Оставь себе, если хочешь. У меня их и так слишком много. Римус смотрит каким-то незнакомым Сириусу взглядом на карандашного себя и отвечает не сразу. — Ты видишь во мне кого-то лучше, чем я есть. — Ни одна моя попытка не покажет тебя хотя бы вполовину таким, какой ты есть на самом деле, — легко признается Сириус, потому что он может пережить секунду откровения, но не несправедливое принижение Римусом самого себя. — Думаю, отсутствие зеркал сказывается на твоей самооценке. — Дело не только в том, как я выгляжу. — Если я однажды научусь передавать характеры через линии на бумаге, то брошу все и стану художником, — усмехается Сириус. — А ты кто? Сириус застывает. Он не знает, что ответить на это. Римус смотрит на него какое-то время, а потом, улыбнувшись, трижды сгибает рисунок и убирает его в нагрудный карман. — Если честно, я бы хотел носить в кармане твой портрет, а не свой. Особенно учитывая то, что нам придется расстаться на несколько месяцев. Откровенность за откровенность? Сириус прижимает свои согнутые колени к груди и обхватывает их руками. — Я не рисую себя, это странно. — Жаль. Когда они идут обратно к дому, Сириус прокручивает одну и ту же мысль в голове, удивляясь, что после всего он на самом деле боится сказать что-то не то. Он прочищает горло. — У меня есть фотографии. Римус задумчиво мычит, затем улыбается одним уголком рта. — Нет. Это мне не подойдет. Ты ведь не моя дама сердца, чтобы носить твое фото под ним. — А, то есть рисунок — это, конечно, другое, — весело фыркает Сириус. — Это твой рисунок. Я имею в виду, рисунок, сделанный тобой. — С таким же успехом ты можешь довольствоваться тем, что я нарисовал для тебя прямо сейчас. — Но на нем я. Если тебе интересно, зеркала в моем доме есть, и я хоть целый день могу стоять перед одним из них и смотреть на себя. Мне нужен ты. Сириус поверить не может, что они начинают спорить из-за этого. — Когда ты успел стать таким драматичным? — смеется он. — Ты не в тюрьме будешь. Соскучишься — прибежишь в полнолуние, знаю я тебя. А вот у меня правда будет проблема: на волчьем я не разговариваю и сквозь твою шерстяную морду лица не увижу. — Сдалось тебе мое лицо, — вздыхает Римус. — А тебе? — Сириус толкает его плечом. — Это я должен здесь просить что-то от тебя. — Попроси. — Я еще не на том уровне драматизирования. — Удивительно. — Эй, либо бери мою фотографию, либо заканчиваем этот разговор. Я не буду рисовать себя. — Ты рисовал меня, у тебя будет над чем повздыхать темными холодными ночами, — спустя минуту говорит Римус. — Это нечестно. — Мы все еще не на равных, — отвечает Сириус, переползая через ограду своего дома. Римус перепрыгивает следом. — У меня только рисунки. У тебя — полная луна. — Раз в месяц, в то время как ты можешь хоть на потолок над своей кроватью повесить рисунок со мной. И у тебя большое самомнение, если думаешь, что я собираюсь каждое полнолуние совершать такой путь, лишь бы посмотреть на тебя. — Слышу от того, кто сказал о своем портрете над моей кроватью. Делать мне больше нечего. — Сириус закатывает глаза и останавливается у двери. — О чем мы вообще разговариваем? — О том, что нам очень нравятся лица друг друга? Сириус смеется. — Черт возьми, Римус, будешь падать сам и меня с собой потянешь? — Считаю, что это очень хитро. Сириус качает головой и открывает дверь, пропуская Римуса вперед. Они поднимаются наверх, и Сириус пытается понять, подразумевает ли Римус под этим всем, что оба они считают друг друга привлекательными, или имеет в виду только то, что тоже будет скучать по нему. — Твой отец дома, — просто говорит Римус, как только дверь закрывается за ними. — Да. Может, он у себя в комнате. — Я... — Нет. — Но я даже не договорил. — Мне все равно. Отец тебя уже знает. Ты можешь хоть без меня прийти, и он только предложит тебе чай или трубку. В особенно хорошем расположении духа замучает рассказами о всех тонкостях охоты и даже не моргнет, если ты уйдешь, так и не дождавшись меня. Римус выглядит так, словно хочет сказать что-то еще, но в конце концов просто поджимает губы и садится на пол. — Доставай свои рисунки. — Да, сэр, — усмехается Сириус. — Подвинься, мне нужно открыть тумбочку. Римус послушно отсаживается подальше, почти к стене, и ждет, словно Сириус не рисунки собирается показывать, а кусочек луны. — Хотел бы иметь возможность потрогать луну? — попутно спрашивает Сириус. И Римус опять не смеется над его глупым вопросом. Наоборот, он лишь задумчиво прикладывает руку к подбородку и смотрит куда-то мимо Сириуса. — Это было бы интересно. Если она таким образом влияет на нас издалека, то хотел бы я знать, что бы произошло, если бы мы оказались близко к ней. И сама по себе она ведь всегда полная. — Думаешь, если отправишься в космос, то сразу станешь волком? — Ха. — Сириус смотрит на его улыбающееся лицо и не торопится доставать рисунки. — Может, дело еще и в нашей планете? Что-то особенное происходит именно тогда, когда луна целиком видна с нее? — Если бы мог оказаться в космосе, ты бы проверил? — Определенно. Они умолкают на какое-то время, и ни один не двигается. Сириус наблюдает за Римусом, пока тот не поднимает глаза. Он улыбается, и от его улыбки Сириус собирается распасться на части. — Да. Да, я бы хотел потрогать луну. Сириус достает нужную стопку рисунков и прижимает ее к груди, то ли готовя себя к тому, что его странная тайна больше не будет тайной, то ли стараясь удержать себя целым. Римус не торопит его. Но и не дает не распасться, потому что, когда Сириус кладет рисунки на пол между ними, Римус придвигает стопку ближе к себе и тихо произносит: — Зато я могу дотронуться до звезды. Сириус прилагает слишком много усилий, чтобы не издать никаких звуков. Это должно быть таким клише, но бьет в самое сердце. Может, потому что до Римуса никто не думал, какие вещи можно делать с его именем. Сириус на мгновение жалеет, что родители не назвали его каким-нибудь Джоном или Майклом. — Слишком рано для флирта, — он издает смешок, стараясь ни в коем случае не пересекаться с Римусом глазами, — ты еще не посмотрел рисунки. Римус что-то бормочет и, наконец, принимается за дело. Сириус думал, что когда это случится, то он будет ждать вердикта, словно на экзаменационном просмотре. Но вместо этого Сириус раз за разом повторяет мысленно то, что сказал Римус, иногда меняя местами слова. Он падает на спину и закрывает глаза, не в силах сделать что-то еще. Зачем Римус такой? К счастью, оборотень то ли слишком увлечен рассматриванием самого себя на бумаге, то ли не замечает ничего необычного в том, что Сириусу понадобилась передышка. Тем временем солнце начинает клониться к закату, а Сириус чувствует себя где-то посередине между сном и реальностью. Под закрытыми веками горит желто-красный цвет неба, слышно жизнь леса, скрип дома и шелест бумаги. Когда он перестает понимать, где окно, а где кровать, и с какой стороны сидит Римус, то его запястья аккуратно касается что-то сухое, теплое и шершавое. Сириус открывает глаза и моргает, чтобы сфокусироваться на обхвативших его руку пальцах Римуса. — Довольно много. — Чего? — хмурится Сириус. — Рисунков со мной. На каждый день до весны хватит. — Я не хочу возвращаться к этому разговору, — он ворчит и приподнимается. — Я не возвращаюсь. — Римус улыбается и тянет его на себя. Сириус поддается, придвигаясь ближе. — Почему их так много? Потому что ты нравишься мне, очевидно. — Ты интересный персонаж. Покажи мне второго такого, и я разорюсь на бумаге. — Подошлю Дору вместо себя. — Нет. — Сириус дуется, как ребенок, сам того не замечая. Римус, конечно, замечает и начинает смеяться. Но тихо, бережно заводя его волосы за спину. А потом обнимает, и Сириус утыкается носом в его шею. Одной рукой Римус поглаживает Сириуса по лопаткам, а потом поднимает ее выше и оставляет в его волосах. — Меня еще никто не рисовал. Меня еще никто так не обнимал. — Ну, теперь у тебя есть я. Под конец фразы его губы случайно задевают кожу Римуса, и Сириус смущенно наклоняет голову ниже, создавая безопасное расстояние между своим лицом и его шеей. Римус мягко отстраняется, и Сириус уже начинает думать, что тот делает так из-за этого в сущности не имеющего большого значения инцидента, но, когда в дверь стучат, он понимает, что Римус просто почувствовал приближение его отца. — Да, пап? — Сириус находит взглядом аккуратно сложенную стопку рисунков, будто никто ее и не трогал, и тянется к ней. Дверь открывается. Орион окидывает обоих парней взглядом. Сириус кладет рисунки к себе на колени и смотрит на отца, приподняв вопросительно бровь. — Слышал, что ты пришел не один. Привет, Римус. Римус кивает и поднимает ладонь в неловком приветствии. Сириус не сдерживает смешливой улыбки. — Я собираюсь приготовить ужин. Хотел узнать, присоединится ли Римус к нам? Сириус переводит взгляд на Римуса. Римус поднимается. — Благодарю, но мне лучше появиться дома до темноты. — Он присоединится, — встревает Сириус и старается выглядеть максимально убедительно, пока смотрит на Римуса, находясь на полу, буквально у его ног. — И останется на ночь на диване в гостиной, потому что до темноты все равно не успеет, даже если уйдет прямо сейчас. Римус посылает ему нечитаемый взгляд. Сириус встречает его улыбкой победителя. — Что ж, — Орион в несвойственной ему манере почесывает отросшую щетину, — всегда рады. — Мы спустимся минуты через две и поможем тебе. Когда мужчина уходит, Римус складывает руки на груди и возмущенно смотрит на Сириуса, который продолжает улыбаться. — И что, по-твоему, ты делаешь? — Забочусь о тебе. Ночью в лесу можно и шею свернуть. Если Римус умеет так делать, то Сириус уверен, что он намеренно сверкнул сейчас на него своими желтыми глазами. Должно ли это заставить Сириуса испугаться? Как бы то ни было, он уверен, что это не страх шевельнулся у него в животе. Римус легонько пинает его по бедру. — Смотри, как бы твоя шея ночью не свернулась. — Это угроза? — Предупреждение. — Жду не дождусь. Улыбка Сириуса становится шире. Римус не выглядит впечатленным. Однако, прежде чем Сириус успевает встать на ноги, он слышит, как из горла Римуса поднимается рык. Его глаза против воли округляются. — Ты рычишь на меня?! Римус только загадочно усмехается и идет к двери. Сириус стоит, открыв рот. Римус умеет рычать? Он правда это сделал? — Двигайся, милый, — говорит тот, когда Сириус продолжает стоять на месте. — Это твой дом, в конце концов. Сириус закрывает рот. Ему хочется кинуть чем-нибудь в это насмешливое лицо в метре от себя.