Блуждают тени...

За долгие тысячу лет Андрей успел забыть, какой была его короткая человеческая жизнь, почти полностью. Время размыло воспоминания о прошлом, как вода размывала кривые забавные рисунки, что совсем мальчонкой он чертил палочкой на влажном речном песке. И если и уцелели в памяти какие фрагменты, они были только кусочками чего-то большего, но сами по себе не выстраивали общей картины. Воспоминания эти были лишь отголосками, как далёкое эхо, заплутавшее в горах, или отблески огня на земле. Осколки витража… Золотой — солнце, заблудившееся в пшеничных косах матушки. Серебряный — сталь отцовского меча. Алый — плащи и знамена, развевающиеся на ветру. Синий — речные волны, бьющиеся о борт ладьи. Зелёный — тяжёлые щиты дружинников… Иногда, смежив веки, во сне Андрей видел размытые тени людей, которых когда-то любил, слышал едва различимые мелодии песен вещего баяна, переносился на мгновение на поля далеких, забытых даже историками сражений. Но с пробуждением даже эти призраки воспоминаний уходили. Человеческая память слаба. Нынешняя его память бессмертна. Всё, что о себе прежнем Андрей мог сказать с уверенностью, так это то, что он когда-то был князем. Молодым витязем, героем, о каких слагали былины. Он бросил вызов чудовищу, господину окрестных лесов, сразил его и был проклят им. И вот он здесь. Герой, ставший демоном. Не знал Андрей ещё тогда, что не так просто всё в магическом мире. Что у всех и у всего есть здесь свое место и своя роль. Так когда-то и занял он не по своей воле место того, кого сразил зачарованным мечом. Теперь он слыл Хозяином леса, как почтительно величали его веками местные, кем бы ни были они — людьми, или нечистью. Князь Енарей* — господин над всей лесной нечистью. В его руках была сила, за что его боялись, а в душе он был справедлив, чем заслужил уважение. Самого Андрея такое положение вещей вполне устраивало. Вот вроде он и бес лесной, один из девяти Князей черных, — а так посмотришь, обычный человек, молодой видный парень: мускулистый, широкоплечий, кожа отливает загаром, волосы пшеничные на высокий лоб падают небрежно, лицо открытое, румяное, в глазах-неба осколках черти пляшут озорные, и только если приглядеться, можно за небесной лазурью углядеть непроглядную тьму прожитых веков и пламя болотных зловещих огней. За долгие годы приноровился Андрей жить отшельником в глубине леса, время от времени выбираясь к людям. Так уж сложилось, что в мире колдовском, всё было статично, веками жило и дышало одними законами, и Андрею это осточертело еще в первые лет четыреста. Людской мир же наоборот развивался стремительно, и Князю, как величали его среди своих, нравилось развиваться вместе с ним и даже ощущать себя его частью. Раньше он выбирался к людям раз в двадцать-тридцать лет, и за это время в принципе не так уж много, что изменялось, но в последнее столетие люди словно сорвались с цепи. Андрей стал больше времени проводить в человеческом обществе, порой задерживался там на года, перенимая людские привычки, проникаясь их развлечениями и пристрастиями. Так и получилось в итоге, что теперь его дом, стоящий в глубине дремучего леса, смотрел на мир стеклопластиковыми окнами; в гараже рядом с домом стоял новенький внедорожник; вечера Андрей частенько коротал за компьютером, залипая в игры, или же за просмотром телевизора; слушал на модной дорогой магнитоле кассеты современных музыкантов; пил холодное пивко под футбол; иногда выбирался в городские ночные клубы кадрить омег; чтобы жить не скучно было одному завёл двух мелких декоративных собачонок; бегал по утрам с наушниками и занимался модной йогой, не по необходимости, а для души. Одним словом жил Андрей вполне себе типичной жизнью богатого беззаботного холостяка лет эдак тридцати. За одним лишь «маленьким» исключением… Лет ему было не около тридцати, а немножко так около тысячи. Андрея, впрочем, всё в принципе устраивало. Да, иногда его накрывало тоской от мыслей о том, что ему бы так-то хотелось не секса на одну ночь, а серьёзных отношений, той самой большой и светлой любви, но любовь не приходила, да и среди людей смысла искать её, как сам он справедливо считал, не было, его бессмертие вносило, так сказать, свои корректировочки. Плюсов же было, как Князь считал, в любом случае больше. Его жизнь могла бы быть скучной, но Андрей научился развлекаться среди людей, да и нечисть окрестная, подданные его, по определению не умели жить спокойно, вечно ссорились друг с другом и вытворяли всякое, с чем Князю потом разбираться приходилось, так что скучать было некогда. И кроме того… Дополнительного драйва метафорическим дерьмом на лопатке подкидывал в спокойную Андрееву жизнь противный сосед. Тот был вроде как колдуном, кем сам и назывался, но чуялась в нем демоническая натура. Не будь её, давно бы уже Князь его из земель своих прогнал, каким бы древним и сильным он не был. А вот не получалось. То-ли слишком изворотливым поганец был, то-ли в рукаве прятал пачку целую тузов, но каждый раз как-то умудрялся избегать гибели. В давние времена они всё воевали, территорию и власть делили, а потом как-то резко подзаебались оба и установили нейтралитет. Мол в дела друг друга не лезем и всё такое. В конце концов силу свою обычно колдун особо не показывал и потому вреда от него было немногим больше, чем от любой другой агрессивной нечисти. Ну губил он или калечил шутки ради пару-тройку человек в год: из местных, заезжих туристов, охотников, исследователей и прочего сброда, чаще просто головы морочил им, запугивал, ссорил между собой. И что же с того? Нравилось вот ему таким образом развлекаться. Андрей за такие выходки его Шутом прозвал, а тот и рад. Нельзя сказать, что подобное Князь одобрял, но из-за парочки людей рушить хлипкий мир и вступать опять на тропу кровопролитной войны не видел смысла. Тем более что абы кого в жертвы Шут себе не выбирал: не интересно ему было играться с приличными семьями, или крепкими друзьями. Его тянуло к шумным компаниям и темпераментным людям, таким, что сами по себе похожи были на пороховую бочку, Шуту оставалось только подпалить фитиль, а потом наслаждался «фейерверком». Так что пока Шут не гасил без разбора каких-нибудь грибников и туристов, и не насылал проклятья на и так уже едва живые окрестные деревеньки, Андрей на выходки его закрывал снисходительно глаза. Ни к чему было усложнять себе жизнь. И всё же жизнь в итоге усложнилась сама собой. В то раннее утро Князь привычным уже маршрутом обегал свои владения в обличье косматого огромного волка. Мокрая от росы трава шелестела под лапами, громко пели соловьи, свежий ветерок приятно щекотал нос, и на душе было легко, хорошо, спокойно. Но вдруг раздался где-то вдалеке нежной трелью звон гитары, красивый и все же чужой этим дремучим лесам звук. Андрей встрепенулся, повёл ушами, прислушиваясь. Любил он живую музыку и всегда старался быть рядом, если забредали в его владения люди поющие, как правило туристы или геологи. С ними можно было посидеть весело у костра, слушая байки об их приключениях, дискуссии о всяком интересном, наивные пожалуй с высоты его жизненного опыта, но подкупающие своей искренностью, подпевать им нравилось песни, те самые, с модных кассет. Хорошо оно обычно было, спокойно, душевно. Но в этот раз заведомо уже как-то не так всё пошло. Мелодия лилась, тихая, переливчатая, тянула его за собой, манила коварная, а сама незнакомой тоской глухой разливалась в крови, будто яд. И словно мало было музыки, за ней следом раздалось пение. Голос плыл в рассветной сонной тишине, не разрушая её, а словно сливаясь с ней в единое целое, он окутывал туманом, переливчатый, хрипловато-дрожащий и в этом хрупкий такой, на самой грани. Высокий и нежный, он порой волной скатывался плавно в бархатные низы, срывался иногда в хриплый вымученный почти крик, а потом опять хрустальной трелью взлетал куда-то к облакам. Голос пел о тоске, о смерти, об одиночестве, и душу этим рвал когтями в клочья. «И она заволновалась, Рвется, мечется внутри Хочет так на небеса, Ну кому ты там нужна?» Андрей побежал. Не выдержал. Тянуло со страшной силой и казалось почему-то, что спешить надо, что надо успеть, словно опоздает он хоть на мгновение, и голос этот волшебный действительно умрет, оборвавшись резко в наступившей тишине. В зарослях, в нескольких шагах от поляны маленькой, откуда доносилось пение, Андрей обернулся человеком, пытаясь вспомнить в затуманенном сознании, как бы ему следовало быть одетым, чтобы не вызывать при встрече лишних вопросов, а потом он подобрался ближе, выглянул незаметно из-за кустов, и всё, пропал… Так и пришёл его спокойной жизни конец. Пала она смертью храбрых, захлебнувшись в крови; пронзенная взглядом черных колдовских очей и стрелами густых ресниц. Задохнулась, задушенная длинными пальцами, скользящими по струнам. Отравилась ядом чужой боли, коснувшись пухлых губ; вены вскрыла себе об остроту скул. И уснула вечным сном, утонув в мягких волнах растрепанных темных волос, спадающих на худые плечи. Пропал Андрей, и сам чуть не умер, когда оборвалась песня. А потом вдруг воскрес, потому что глаза эти огромные, черные, прямо на него смотрели. Без страха. С удивлением лёгким и даже интересом. Лишь где-то в глубине взгляда досада проскальзывала. Не для чужих ушей песня была, в личное что-то он вмешался, но ведь разве мог он иначе, когда всё внутри так сжимается и тянет, волочит за собой, как привязанного, всё ближе к этим тонким рукам, худым плечам, этим губам… И этот запах, сладко-горький аромат облепихи и жженого сахара. Князю даже без него ясно было, что перед ним омега, но боже, как же вкусно он пах. — Не бойся! — Андрей вздохнул глубоко и, подняв пустые руки, шагнул на поляну. — Я и не боюсь, — незнакомец перед ним хмыкнул слегка, откладывая гитару в сторону, но все-таки видно было, что напрягся немного. — Я лесничий местный, случайно на тебя набрел. Я, если что, не хотел за тобой следить, ты не подумай, заслушался просто. Красиво ты поёшь очень! Незнакомец кивнул и, кажется, немного расслабился. Он был странным. Сложно было сказать, сколько ему лет. Кожа у него была гладкой, черты лица острыми, тёмные волосы оттеняли их, заостряя ещё сильнее, при этом взгляд у него был тяжелым и каким-то даже старым, взглядом человека вдоволь пожившего и очень многое повидавшего. Для себя Князь решил, что ему где-то около тридцати. — Я вреда тебе не причиню! — уточнил Андрей на всякий случай. Омега усмехнулся. — Да я не из боязливых, говорю же! Он поднялся с поваленного старого дерева, на котором сидел до этого, и потянулся, разминая затекшую спину. Даже со стороны Андрей отметил, что незнакомец его выше сантиметров эдак на десять, но при этом по телосложению меньше едва ли не в два раза. Очень уж худой, нездорово даже как-то. У Андрея рука пожалуй как половина его талии. Последняя мысль отозвалась приятным теплом внизу живота. Вроде бы и ничего такого, но накрыло внезапно только в путь. — Слишком громко думаешь, — мимолетным взглядом скользнув по недвусмысленному бугорку на чужих штанах, пробормотал незнакомец сконфуженно, но всё ещё без тени страха, и пошарив по карманам ветровки, выудил оттуда, вопреки ожиданиям Князя, не перцовый баллончик, а всего-лишь помятую пачку сигарет. — Будешь? Андрей торопливо кивнул, надеясь скрасить курением момент неловкости. Он так-то не курил сам, равнодушен был к этому людскому пристрастию, в отличие от того же алкоголя, но за компанию обычно соглашался, да и как он быстро смекнул, самые интересные разговоры обычно всегда происходят в курилке, и завести знакомство на ночь там легче всего. Сейчас же протянутая в тонких пальцах сигарета была ещё и приглашением подойти, эдаким жестом доверия. Весьма опрометчивого, по мнению альфы, доверия. Впрочем, ему оно было только с руки. Омега же не особо об этом переживал и явно вёл какую-то свою игру. Он молча чиркнул зажигалкой, поджигая чужую сигарету, передал её внезапному компаньону, а потом потянулся вперед и прикурил от нее свою. При этом его острое красивое лицо, которое правда портила неуловимая тень чего-то больного, оказалось слишком близко, а тонкая бледная шея маняще изогнулась, и Андрею стоило огромных усилий не поддаться на провокацию и удержать себя от инстинктивного порыва прижаться к ней хотя бы носом. Его точно тогда примут за маньяка и пошлют подальше. Подальше Князю не хотелось, хотелось наоборот как можно поближе. Омега же отстранился, и его длинные волосы щекотно коснулись ладони альфы, посылая по телу вереницу мурашек. — Андрей Князев, — вспомнив о вежливости, представился мужчина, протягивая руку. В голове он уже прокручивал фальшивую автобиографию, которой пользовался последние лет десять. Ему было двадцать восемь, он подрабатывал лесничим, а сам был художником. Переехал подальше от людей в поисках покоя и вдохновения. — Для своих Андрюха или Князь, как удобно. Только давай не на вы, хорошо? — Михаил Горшенёв. Можно Миха, можно Горшок, — омега протянул руку в ответ. Рукопожатие было крепким, но руки у него мелко дрожали, как и всё его тело. Ещё Князь заметил невольно мелкие ранки вокруг ногтей и что сами ногти были очень коротко подстрижены. Миша явно понял, что его дрожь не ускользнула от чужого внимания и тут же словно ощетинился. — Замёрз? — спросил Андрей, стараясь быть деликатным. Глубокие тёмные синяки под глазами и нездоровая худоба нового знакомого довольно ясно давали понять, что дело скорее всего не в холоде, но шестым чувством Князь уловил, что лучше не стоит лезть с личными расспросами. — По утрам здесь довольно-таки свежо, — продолжил он подыгрывать. Горшок вздохнул с облегчением и, явно расслабившись, кивнул. — Очень свежо, я бы сказал, — пробормотал он нервно. — Могу предложить куртку. Миша на мгновение застыл, обдумывая, а потом покачал головой с тихим: — Не надо. Не люблю брать чужое. Да и друзья запах учуют, подозревать начнут что-нибудь. Они у меня того, помешанные немного на том, чтобы меня защищать. Андрей кивнул, мол понимаю всё, и вальяжной походкой продефилировав к поваленному дереву, приземлился на него, вытянув ноги. Миша подошёл и сел рядом, продолжая курить. Его друзья явно больше заботились о его безопасности, чем он сам. Все-таки слишком спокойно для омеги Горшок вёл себя сейчас, находясь один на один с физически явно более развитым едва знакомым альфой где-то посреди глухого леса. — Так что, откуда ты здесь взялся? — повторил мягко, но настойчиво Андрей свой вопрос. Ему было любопытно. Ну вот хоть убей, а не похож был Горшок на типичный контингент встречающихся в этих местах людей. Миха пожал сутулыми плечами и неохотно отозвался: — Да группа моя меня сюда затащила. У нас лагерь палаточный здесь недалеко. Привезли оздоравливаться, отдыхать и искать вдохновение на свежем воздухе, — на слове «оздоравливаться» Горшок весьма красноречиво скривился, как капризный ребенок, которого заставляют есть суп. — Группа? — Мы музыканты, — Миша наконец докурил сигарету и бросил её на землю, втаптывая носком берца в грязь. — Ты извини, — повернулся он к Андрею, — пепельница в лагере у нас, не хочу с бычком таскаться. Андрей расслабленно хмыкнул, мол не парься, и кинул свою сигарету рядом. Ему то что? Он нечисть, демон лесной, захочет, хоть пожар устроит. Гораздо интереснее ему было продолжить разговор. — Музыканты? — Ага. Группа «Контора», может слышал? И тут Андрей понял, что да, действительно слышал. Популярная молодежная группа, у него даже была пара их кассет, но если честно, не очень как-то ему зашло. Голос солиста и тогда понравился, но тема совсем не его была. — Слышал, — Князь кивнул. — И как тебе? Понравилось? Сначала Андрей хотел соврать, мол понравилось конечно, и темы вы в своём творчестве такие важные поднимаете, вообще молодцы, но что-то подсказывало ему, что Миша был не из тех людей, которых легко и без последствий можно обмануть, поэтому решил сказать всё по-честному. — И да и нет. Поешь ты красиво, и музыка хорошая у вас, качественная, но это просто не моя тема. Вся эта политика, социальные протесты. Да и депрессивно для меня слишком. — Унылое говно, ты хочешь сказать? — Миша прищурился. — Конечно нет! — Вот ты говоришь слишком депрессивно, а мне может вообще так на роду написано, — выдал Горшок внезапно, мрачно усмехаясь, — вся эта депрессия, ё-моё. У меня же фамилия какая. Я раньше думал, что это с гончарным делом связано, а потом смекнул наконец, что нет, это от слова «горше», «горечь», «горе». Так что мне вообще-то положено таким быть, страдать и всё такое. Понимаешь, да? Андрей такую философию может и понимал, но, интеллигентно говоря, ебал её в рот. Ему никак для Миши такой судьбы не хотелось. Тот же видимо заметил кислое выражение на чужом лице и поспешил как-то исправить положение. — Да ладно тебе! Я ж шучу. Ну или не шучу, но это не важно на самом деле. Не обращай внимания! Нормально всё! — впервые за весь разговор Горшок вдруг широко улыбнулся, и от этой улыбки сердце Андрея забилось с удвоенной силой, и аж дыхание сперло. Также в улыбке стало заметно, что передние верхние зубы омеги какие-то странные. Слишком короткими они выглядели, а по бокам выпирали эдакие клыки. В любом случае улыбка у него была, по мнению Андрея, очаровательнейшая. — У меня сломаны были передние зубы, четыре верхних, — пояснил Горшок, словно прочтя чужие мысли, да так пояснил, что Андрей аж поперхнулся и прохрипел: — Как сломаны?! Миша пожал легкомысленно плечами. — Да я мелким пацаном был ещё тогда, выделывался перед старшеклассниками, типо я умный такой, находчивый, и на зубах на турнике повис. Несколько секунд провисел, а потом… Андрей решил для себя, что не хочет представлять, как оно было. А Горшок тем временем продолжил: — Я без зубов до двадцати трех лет ходил, мне нормально жилось так, а потом мы популярными стали, и продюсер настоял на том, чтобы я зубы сделал. — Почему? — Имидж группы и всё такое, — отозвался Миша, шмыгнув носом. Его нога, которой он покачивал всё время разговора, стала дергаться быстрее. — Я бы может сказал, что сексуализировать он меня хотел, но сексуализировать нечего. Андрей вскинул бровь, собираясь высказать собеседнику мысль о том, что а вот здесь он сильно ошибается, но не успел. Горшок явно намерение это на чужом лице прочёл и, видимо не желая об этом говорить, внезапно очень заинтересовался порослью чахлых серых поганок, вылезших нагло на фундаменте из сгнившей древесной коры. Он обломал сухую веточку и сосредоточенно тыкал ею теперь поочередно в каждый гриб. Зачем он это делал — да хуй его знает. Единственное Андрей подметил, что с этим занятием амплитуда колебаний его нервно трясущейся ноги сошла почти на нет, и Князь сделал для себя вывод, что подобные бессмысленные действия его нового знакомого в какой-то степени заземляют. Что-ж, это явно было лучше, чем если бы он принялся опять грызть свои многострадальные ногти. В том, что Миха их именно грызёт Андрей уже не сомневался. При ближайшем рассмотрении теперь обнаружилось ещё и множество мелких царапин-порезов, испещряющих пальцы и внутреннюю сторону ладоней. Среди них были как свежие, так и уже шрамы. Куртка прикрывала запястья, но под широкими рукавами, если приглядеться, тоже можно было при движении увидеть следы от порезов. Зрелище это в целом вызывало какой-то неприятный зуд под рёбрами. Хотелось отвести этого дурня к себе домой и едва ли не насильно сунуть его руки в отвар с целебными травами, а потом обработать мазью каждую ссадинку, коснуться нежно губами каждого шрама, прижать осторожно это глупое существо к своей груди, и глядя в глаза, сказать ласково: «Ещё раз блять больно себе сделаешь, я тебе голову откушу!» Тем временем, пока Князь варился в киселе мыслей о высоком и вечном, Горшок завершил свою разрушительную миссию и, разом потеряв к павшим смертью храбрых поганкам интерес, повернулся к Андрею. — Так а какую музыку ты слушаешь, раз наша тебе не нравится? — спросил он внезапно. — Попсу? — это уточнение было выплюнуто таким тоном и с таким нехорошим прищуром, что Андрей аж сам за себя порадовался, что попсу он не слушает. — Не, попсу не люблю, — Князь на всякий случай тоже поморщился с демонстративным отвращением, чтобы подкрепить делом свои слова, за что заработал ободряющую ухмылку. — Я рок люблю. Рок — это особенная музыка, его сердцем чувствуешь, — продолжил он, воодушевившись, когда увидел, как на чужом лице расплывается довольная улыбка, — а попсу ну… — Андрей задумался на мгновение, а потом выдал со смешком: — а попсу жопой. Вот. Миха тихо и коротко, но все-таки засмеялся и хлопнул его легко по плечу. Совсем вошедший в раж Андрей тем временем решил, мол была не была, и поведал доверительно: — Я на самом деле сам тоже песни пишу. Тёмные чужие глаза вспыхнули интересом. — У меня записная книжка с собой с текстами, ношу на случай, если вдруг не дома где вдохновение накроет. Могу показать, если хочешь, конечно. Там не про политику, конечно, и не про депрессию, так скорее легкое фэнтези, ну вдруг тебе интересно будет. Так что если захочешь… Горшок хотел. Блокнот он у Андрея из рук прям выцапал, едва тот его из кармана извлек. Сидел потом несколько минут молча, сосредоточенно читал, рассматривал задумчиво мелкие зарисовки ручкой. Князь как-то даже нервничать начал уже и жалеть, что вообще глупость эту затеял, когда Миша вдруг книжку закрыл и сказал странным таким тоном: — Андрюх, да ты ж гений! — дальше он встрепенулся и затарахтел оживленно: — Это же как у Гоголя там, у Бажова, у Толкина, сказки, но умные, для взрослых сказки, ты понимаешь да?! Андрюха, а давай к нам в группу? Мы вместе такую тему замутим! Можно даже мюзикл сделать, слышь, Князь?! Рок-оперу. Мы такое делали уже. Ты представь! Это было глупо и для возраста его тысячелетнего более чем несолидно, но Мишка тарахтел так убедительно, и глаза у него горели таким заразительным азартом, что Андрей внезапно и правда представил, и более того, картинка эта наивная ему даже понравилась. Так понравилась, что когда чутьем он ощутил чьё-то присутствие рядом, то предпочёл его игнорировать. Мишу, а особенно такого оживленного, слушать хотелось бесконечно, и это было важнее сейчас, чем разбираться с тем, кто потревожил их уединение. Андрею достаточно было знать, что это не кто-то из местной нечисти, и что у этого кого-то нет злых намерений. Тем не менее сам этот кто-то с тем, что его не замечают, был не согласен категорически, и на моменте, когда разогнавшийся Андрей стал зазывать Мишу к себе домой, чтобы показать ему другие тексты и свои картины, а Миша кивал ему довольный и уже на всё был согласен, внезапно громко и демонстративно кашлянул, прерывая их идиллию. Горшок сразу же замолчал и как-то стушевался. Тогда уже Андрей соизволил оглянуться себе за спину и увидел стоящих там двух парней. Выглядели они примерно ровесниками с Мишей, оба были среднего роста, оба альфы: один худощавый брюнет, а второй довольно крепкого телосложения крашенный блондин. Блондин, ожидаемо, заговорил первым. — Мих, а это ещё кто? — Да ты не парься, Шур! — Миша махнул небрежно рукой. — Это Андрей, он леший местный, тьфу ты, лесничий то есть. Он отличный парень, у него стихи такие, если мы его стихи на нашу музыку положим, это же бомба будет! Ты расслабься, не переживай так! Я к нему быстро схожу сейчас и вернусь в лагерь, все нормально будет! — Миш, остынь! — Шура этот его энтузиазм явно не разделял. — Не в обиду вам, Андрей, но вы едва знакомы. Ты этого человека знаешь от силы час, Миша! Он может быть действительно хорошим, а может оказаться каким-нибудь маньяком. А ты к нему собрался домой. Ты головой то думаешь?! А вдруг что случится плохое?! — Да что если и случится?! — Горшок внезапно подорвался весь, так неожиданно, что Андрей даже вздрогнул, вскочил со своего насиженного места и встрепанной вороной метнулся к другу, продолжая кричать, при этом с каждой новой секундой повышая громкость. — Ты думаешь, мне не похуй?! Ты вспомни, почему мы здесь оказались! Ты боишься, что он меня убьёт? Так я сам сдохнуть хотел, если ты забыл! Так что… Крик резко оборвался вместе с хлестким звуком пощечины. Горшок даже как-то дар речи потерял, стоял и держался за щеку, весь потерянный ужасно и совершенно несчастный. Часть Андрея в этот момент захотела глотку этому Шуре перегрызть, притом без всякой иронии, а другая часть велела не вмешиваться. Что-то ему подсказывало, что сейчас он только всё испортить может. Шура же тем временем вцепился крепко в чужие плечи, встряхнул Горшка хорошенько так, и громко и чётко заговорил: — А теперь ты меня послушай внимательно, Миш! Я тебя с детства, с зеленых соплей знаю! Мы сколько лет с тобой вместе. Я тебя, Мих, люблю как брата! И больше я не стану смотреть, как ты себя убиваешь ни морально ни физически! Я уже по-хорошему пытался с тобой, надеялся, что ты сам за ум возьмешься, и вот мы здесь. Теперь сам на себя пеняй! Я тебе угробить себя не позволю! Насильно помогу, если нужно. Хоть ты меня ненавидь потом! — Шур, — голос у Миши дрожал, и самого его опять начало всего трясти, — прости! Я такой дурак! — И ты прости, — блондин вздохнул тяжело, — перегнул я палку. Ну иди сюда! — он притянул друга к себе, и тот сразу как-то обмяк в его руках. — Миш, тебя трясёт всего, тебе таблетки нужно принять и лечь отдыхать. Ты же сам знаешь. Горшок кивнул молча, неправильно покорный. — Поручик, — обратился Шура к другому своему товарищу, — отведи его в лагерь. Я скоро приду. Поручик мягко и деликатно, явно привычным уже образом, Горшка прибрал к своим рукам. Тот вцепился в него, весь ссутулился, зажался и ушел, даже не оглянувшись на Андрея на прощание. Его трясло и шатало при ходьбе, и Андрей от его сутулой спины взгляда оторвать не мог до тех пор, пока он за деревьями не скрылся. Так они остались на поляне вдвоём, в неуютной напряженной тишине, пока Андрей не спросил тихо: — Что с ним? Миша, он чем-то болен? Полученный ответ даже его несколько обескуражил, как-то не ожидал он такой честности. — Миша — героиновый наркоман с двеннадцатилетним стажем. Подростком ещё принимать начал. Сейчас он после рехаба. Уже два месяца как не употребляет, но у него депрессия. Он на такой фарме жесткой сидит, что это пиздец. Горы колёс каждый день, а без них никак. Три недели назад он пытался с собой покончить. Снотворного наглотался. Мы с того света его вытащили, в который раз уже, потому что попытка самоубийства эта не первая, а ещё были клинические смерти от передозировки, — говорил Шура быстро, неестественно ровно, и на Андрея при этом не смотрел, сжимал руки в кулаки и пялился упрямо куда-то под ноги себе. — Он вам понравился, я вижу. Я знаю, как Мишка людей к себе притягивает, хороший он очень, если бы не дрянь эта, умный, добрый, чуткий, искренний, и красивый, что есть то есть. Но он наркоман, и это пиздец. Так что… — А если меня это не пугает? Шура напрягся и выплюнул ядовито: — Сами этим балуетесь? — Нет. Я просто считаю, что крест на человеке ставить не стоит, пока он еще остается сознательной личностью. Блондин, хмурясь, кивнул. — Но вы же понимаете, что шансы очень малы? — Андрей уже хотел было начать спорить, но собеседник остановил его одним жестом и продолжил: — Я об одном хочу вас попросить… Если для вас это развлечение, потенциальная интрижка необычная, то пожалуйста, поищите себе кого-нибудь другого для этого! Не ломайте то, что и так уже сломано! Мишку пощадите, и о себе подумайте, надо ли вам оно, потому что легко не будет. — Я могу его навестить? — выслушав всё, спросил Андрей коротко. Не то чтобы ему было необходимо разрешение, но вот прям так сразу рушить легенду свою не хотелось, как не хотелось и по кустам прятаться с Мишей, словно дети, оно конечно весело, но здоровье у омеги для приключений таких было явно не то. Вот и приходилось по-человечески, по-нормальному всё решать. Шура нахмурился. — Я бы и разговаривать с вами не стал вот так, может морду бы даже набить вам попытался, — блондин улыбнулся криво и продолжил: — потому что я пока вам не доверяю. Но я Мишу смеющимся не видел почти год. И это вы его смогли развеселить. Так что, если вы уверены, то да, вы можете прийти. Но подумайте как следует. — Завтра к трём будет удобно? Блондин прикрыл глаза и пробормотал что-то себе под нос. — Допустим, — наконец бросил он коротко. — Тогда до завтра, — Андрей кивнул на прощание и ушёл первым.