Can I be close to you?

      Ветер подхватывает настроение своего повелителя, даруя спасительную прохладу в неумолимую жару. Ши Цинсюань складывает веер, обнажая счастливую улыбку.       Хэ Сюань в лице не меняется.       – Мин-сюн!       Чужое имя с уст срывается звонким голосом с такой неподдельной радостью и отдается непонятным раздражением в сердце, что уже веками не бьётся.       Мин И не отвечает, смиряя все тем же ничего не выражающим взглядом. Так и не отличить от настоящего повелителя земли сейчас!       – Не будь занудой, – он тянет того за рукав, смотря на бескрайний океан, – Освежимся, ну же, Мин-сюн.       В голосе его нотки капризные скользят да упрямство небывалое, что проще позволить унести себя ветру, нежели сопротивляться избалованному его вниманием божеству.       Чем ближе день расплаты, тем все доверчивей к нему льнет Ши Цинсюань.       Это играет роль неимоверно приятного дополнения к грядущему спектаклю, однако вопреки здравому рассудку Хэ Сюаня это не капли ни тешит, наоборот – по глупому задевает.       Он напоминает себе о мести, о своей потери, о своей ненависти, каждый божий день. А взгляд отвести от Цинсюаня все также не может, который так спешит окунуть ноги в воду, не желая довольствоваться ощущением одного ветерка.       Его ступни касаются желанной влаги.       Ступни его невесты были стерты в кровь.       Он беззаботно расставляет руки, желая сохранить баланс. В этот момент в его поведении различается человек, но никак не божество.       Руки его младшей были изуродованы плетью безжалостно и дрожью не беспричинной.       Дурачится, пока ветер ласкает кожу своего хозяина, а волны так и жаждут проглотить его целиком и без остатка.       Ши Цинсюань, не ожидая такой жадности океана, оступается.       И Хэ Сюань оступается вслед, когда ловит в руки свои, не позволяя упасть.       – Мин-сюн, – благодарно срывается с уст, – ты мое спасение!       Губы изгибаются в улыбке солнечной, в глазах его зелень расцветает, на щеках румянец разгорается.       Мин И оттолкнуть не может, а Ши Цинсюань не спешит прерывать это внезапное объятие, хитро щурясь.       Хэ Сюань тоже оттолкнуть не смеет, замирая нерешительно, пока губ не касаются чужие. За эту искренность пролилась кровь его семьи, разве он смеет отказаться от нее?       Он перехватывает инициативу, болезненно сжимая того в своей хватке, целуя-целуя до тех пор, пока изящные руки повелителя ветров не упираются ему в грудь, пытаясь оттолкнуть божество.       А на деле ненасытного демона.       Хэ Сюань прикусывает тому губу и только потом отстраняется, не выпуская из рук растерянного повелителя ветров. От бывалого блеска в глазах и радостного настроя, что подхватывала природа – ничего не осталось.       Легкие жгло, дыхание сбилось впервые за долгое время, а щеки неестественно раскраснелись. В глазах его плескалось непонимание с горечью, а с губ прежде изогнутых в улыбке, стекала кровь.       Ветер уныло завывал, а солнце успело скрыться за облаками, точно не желая быть свидетелем.       Мин-сюн бы так не поступил, но когда он по правде был его Мин-сюном?       Он слизывает кровь с подбородка неспешно, чувствуя, как тот вздрагивает.       Удовлетворения абсолютно никакого.       – Разве не ты этого хотел? – совершенно спокойно вопрошает Хэ Сюань, и Ши Цинсюань корит себя за этот необдуманный поступок, что он сделал в этом глупом порыве чувств.       – Мин-сюн, я…       Дальнейшие слова разбиваются о шум волн.       Хэ Сюань предпочел бы их никогда не услышать.       – Прекрати дурачиться – он выпускает из хватки своей.       А возвращаясь на берег, не находит надобности (то ли сил) обернуться.       У Ши Цинсюаня истерзанные губы и сердце, а у Хэ Сюаня истерзанное противоречием собственное существо.       Никто из них не получит желаемого конца.