Он не мог уйти, не попрощавшись

За последнее десятилетие почти все могучие, многовековые леса были вырублены под застройку новых поселений — острая необходимость, ведь ме́ста в уже существующих городах после наплыва (ха) беженцев из затопленных районов катастрофически перестало хватать. Однако экологию как-то с колен поднимать надо, поэтому сейчас колоссальные силы и средства государства были направлены именно на политику озеленения около городских территорий. Тонкие, сравнительно недавно высаженные сосны, макушками, казалось, упирались в низкое серое небо, которое подобно меховой шапке, укрывало собой пригород, если его так можно назвать (ведь как такого города уже лет тридцать как не существует), Санкт-Петербурга. Ранее второй по значимости город, культурная столица, ушёл под воду вместе со всей своей значимостью и культурой. Петербург в полной мере оправдал все пророчества жрецов и старцев, которые с самого его основания твердили о незавидной судьбе творения Петра — трагической гибели под водами Невы. *** В высоких резиновых сапогах (в иных по болотистой местности и не пройти) Московский шёл, казалось, не разбирая дороги: по сторонам не смотрел, с картами не сверялся; шёл, смотря точно себе под ноги. Однако дорога так-то была давно разобрана, выучена наизусть. Конечно, как не запомнить путь до места, куда приезжаешь, как минимум, раз в две недели на протяжении лет пятнадцати, наверное,— с того момента, как местность была чуть осушена и перестала представлять из себя бескрайнюю водную гладь, простирающуюся на сотни километров. Впереди уже виднеется большой пологий холм, на котором значительно суше, нежели у его подножия. Подойдя ближе, _всё ещё_ столица наконец-то поднимает голову, устремляя взгляд на большой мемориальный постамент, собранный из частей _когда-то_ главных сооружений Санкт-Петербурга, из того, что удалось найти после _того_ фатального наводнения. Низ постамента собран из обломков Эрмитажа и Исаакиевского, выше — на часть купола Спаса опирается одна из колонн Казанского; всю эту конструкцию венчает часть шпиля здания Адмиралтейства. Обломки, хаотично поставленные и спаянные воедино, представляют из себя конструкцию хаоса, напоминающую одну из тех _странных_ инсталляций, представленных на _странных_ выставках, на которые Мишу когда-то таскал Саша. Саша... Честно говоря, Мише абсолютно не нравится эта хуйня. Осколки зданий в голове яро ассоциируются с поломанными костями любимого города. Почему нельзя было сделать нормальный, блять, памятник?.. "А Саше бы понравилось..." — мысль рождается сама, простреливая итак болезненно пульсирующую голову, шальной пулей. Да, Саша раньше просто обожал всякие нелепые вещи ("Миша, если не разбираешься, так хоть не позорься! Это произведения искусства."), в которых вообще-то был заложен глубокий смысл. А углядел бы он смысл здесь? Москва так уже давно не видит смысла. Потерял его именно в тот день, когда тридцать два года назад ему поступил срочный звонок от дирекции комплекса защитных сооружений Санкт-Петербурга, в котором ему сообщили о прорыве дамбы и затоплении более тысячи гектаров земли в районе Невской губы. Город спасти не удалось... Мишино сердце также никогда не удастся. Оно разбилось. Разлетелось на тысячи осколков. Не тогда, когда лёжа в крови, он задыхался от собственного унижения и беспомощности; не тогда, когда в бою получал _не совместимые с жизнью_ раны; не тогда, когда очнувшись, понял, что забыл почти век из собственной жизни, а любимый человек закрыл прямо перед носом дверь... Блять. Да, пусть _всё ещё любимый_ человек хоть каждый день закрывает эту ёбанную дверь. Только _закрывает_... Сам. Своими, сука, руками. Руками, которые могут вообще-то не только двери закрывать. Ещё они могут нежно прижимать к себе, холодными подушечками пальцев приятно массируя многострадальную голову и своими прикосновения даже будто унимая боль; могут аккуратно притягивать за подбородок, чтобы потом уже губы впились в губы напротив; могут делать приятный массаж спины, ноющей после долгого сидения в офисе; могут доводить до разрядки, быстро водя пальцами по затвердевшей плоти; они могут гладить, сжимать, обнимать, трогать, — делать всё для того, чтобы Мише было приятно, и он в полной мере ощутил любовь их обладателя. Могли... У Миши ужасно болит голова. *** Специалисты начали сыпать прогнозами касаемо судьбы Петербурга ещё в начале 21 века, когда проанализировали динамику изменения уровня воды мирового океана. Именно тогда появились опасения, что в будущем дамба элементарно может не выдержать. Когда-то это даже _почти_ не пугало, а воспринималось как что-то настолько далёкое, что даже казалось эфемерным — ведь к тому-то времени обязательно человечество шагнёт вперёд, и будут разработаны действенные методы по предотвращению катастрофы. Но как такового времени в запасе не оказалось... *** Саша начал часто болеть — и месяца не проходило, чтобы он не слёг с температурой. Потом же температура и жуткий кашель стали его вечными спутниками, не дающими ни дня покоя. В одно утро при попытке встать с кровати подкосились ноги — тогда так и остался лежать (Миша, узнав об этом инциденте потом ругался, обеспокоенный состоянием Саши, сетуя на то, что он мог просто позвонить — Москва сразу бы сорвался, невзирая на недоделанные отчёты). Вообще Миша, как мог заботился о хворающем любовнике: на выходных отпаивал его лекарствами, позже замёрзшего отогревал в своих тёплых объятиях, на неделе, когда не мог находиться рядом, постоянно писал, спрашивая о самочувствии. А Саша всё отнекивался: то его якобы продуло на набережной, то простудился, так как попал под дождь, то оделся не по погоде — мол, — "Со мной всё в порядке, Миша. Не накручивай себя." Миша упустил момент, когда руки Саши стали не просто слегка холодными — ледяными; когда от непрекращающегося кашля тот едва ли мог сделать нормальный вздох; когда встать утром с кровати для него внезапно стало достижением. Тогда Саша наконец-то перестал ломать комедию одного актёра, предназначенную единственному зрителю, а Москва решил всерьёз взять ситуацию под свой контроль, решая эту проблему своими методами. Но даже позже, после нескольких лет прямых требований столицы, давления, угроз, благого мата не было принесено никаких плодов. Вопрос с уровнем ёбанного океана и ёбанной Невой так и не был решён. Полный пиздец случился тогда, когда в одно субботнее утро, Питер _вновь озябшими_ руками потянулся к прикроватной тумбочке и достал оттуда белый, ничем не примечательный конверт, без объяснений всучив его в руки Мише. — Что это? — аккуратно прощупывая содержимое, тот удивлённо вскинув брови, задав закономерный вопрос. — Конверт, — пауза, — Внутри письмо. Тебе. От меня, — тихо ответил Саша, интонацией выделяя каждое слово. Намереваясь его тут же прочитать, Москва даже не задал вопроса, нахуя Питеру писать ему письмо, когда давно существуют иные средства связи, а сейчас они вообще лежат в одной кровати и при желании могут пообщаться явно без всякой писанины. Он быстро надорвал край бумаги, однако его рука была остановлена другой, на удивление сильной для больного. — Миш, ты должен прочитать его не сейчас, — еле слышным шёпотом загнанно произнёс Саша, а затем, будто стыдясь, неловко отвёл глаза. — Когда? — Скоро, — наконец серые, _почти_ безжизненные, такие грустные глаза встретились с расширившимися от осознания голубыми. — Ты ведь сам всё понимаешь... Конечно, блять, Москва всё понимает. Всё, кроме того, что Саши больше нет, его любимого Сашеньки больше нет. *** Смотря на бликующий на сломанном шпиле от пробивающегося сквозь тучи солнца кораблик, канущий символ флота города на Неве (сейчас же под ней), Москва не мог не вспоминать об этом городе. О том прощальном письме, которое давным-давно было прочитано, а строки оттуда были не заучены — выгравированы на сердце. — Ну, здравствуй, зорюшка, — произносит вполголоса, позволяя лёгкой улыбке расцвести на своих губах, пальцами легко сжимает переносицу, пытаясь хоть немного абстрагироваться от боли в голове и где-то в груди. А своё письмо Саша начал с такого тёплого, домашнего обращения — "моё московское солнце". Только Москва на солнце сейчас мало походит: осунулся и, кажется, постарел за какую-то жалкую треть века, а в глазах затух тот задорный, немного ребяческий блеск, ранее отнимающий от его возраста, как минимум, лет триста. Видимо это солнце могло гореть только рядом со своей луной, ранее сверкающей таким кристально чистым оловом глаз. Вообще в _том_ письме Саша многое писал — весь текст был пронизан восхищением Мишей, его историей, силой духа, "которую не сломило ни единое бедствие в прошлом и ничего не должно сломить в будущем". Если под "ничем" он подразумевал свою собственную смерть, то Миша его разочарует — Орду пережил, пожары пережил, а вот смерть любимого переживает, ой, как с трудом: ни дня не проходит без того, чтобы Миша не думал о том, что хочет поскорее _увидеть_ Сашу. За многовековую жизнь ещё никогда то самое желание жить не было таким слабым. Саша почти цитировал слова Москвы, сказанные им в далёких девяностых годах двадцатого века, когда тот вытягивал своего любовника из зависимости, помогая ему вновь обрести почву под ногами. Только Питер называл _себя_ прошлым, которым вообще-то не надо жить: "Миша, смотри только вперёд, никогда не оглядывайся на меня. Даже если плохо сейчас — у тебя есть шанс вновь стать счастливым в будущем. Не упускай его, пожалуйста." Если Саша говорил это к тому, что в будущем Москва ещё может обрести отношения, полюбить кого-нибудь, то Мише придётся вновь его разочаровать: он никогда не полюбит никого сильнее Сашеньки. Их отношения — не просто отношения, это история, которая когда-то давно связала два великих города вместе. И сейчас после смерти одного, второй ни в какую не желает рубить эти плотно опутывающие нити. Да что там любить кого-то, Миша даже трахать никого, _кроме Саши_ , не хочет. Москва и вспомнить не может, чтобы когда-то был такой период, где он добровольно бы лишал себя секса на столько лет. Постоянно он вспоминает лишь о том, как же было хорошо раньше; как было хорошо, когда он трогал бледную, прекрасную кожу, когда целовал сладкие (казалось, что они и впрямь имели свой особенный вкус) губы, когда смотрел в затуманенные страстью и заволоченные от эйфории слезами глаза, когда входил в подрагивающее от возбуждения тело, долго и нежно любя, буквально сливаясь воедино. Чтобы там Саша не писал, Миша очень боится забыть... Он хочет трогать, ласкать, целовать, крепко прижимать к себе, любить только одного человека. Человека, к которому впредь не сможет прикоснуться даже на секунду, даже самым кончиком пальца. Никогда. Саша говорил: "Мой дорогой, ты и не такое переживал. Ты справишься! Всегда справлялся. Я верю в тебя!" Москва в себя совсем не верил. Но раз так говорил Сашенька — стоило хотя бы попытаться.