Exquisitus

— У вас так прекрасно получается описывать чувства жертвы, такая пробирающая до дрожи детализация, и у всех нас возникает ощущение, будто вы пережили похожее насилие, и так ли это? Или всё-таки все дело в вашем таланте? — журналист сверлит его восхищённым взглядом, и мужчина даже ухмыляется, не упуская из виду на каком тонком острие повисает вопрос. Красивые черты лица в неприкрытом изумлении тешат самолюбие, а обожание и желание выпытать эксклюзив так и пропитывают разноцветные глаза напротив. Милый мальчик, так хочет докопаться до сути, и что-то священно благовейное проглядывается в наклоне головы, сомкнутых губах, не решающих нарушить задумчивую паузу, что Бакуго на миг даже теряется, но замечая включенный диктофон, останавливает себя. Даже одергивает, вспоминая нерушимый список правил, в котором в том числе, жирным курсивом пестреет " не спать с кумирами-журналистами, и уж тем более не проворачивать с ними то, что он обычно делает после секса". Но молоденький журналист так и дразнит, так и машет красной тряпкой возле его возбужденного эго. Бакуго смотрит на его лицо, в котором собрана вопиющая наивность по полам с сокрущающей заманчивостью, что он чуть сглатывает, чувствуя, как внутри скапливается безудержное желание. — Пауза затянулась не так ли? — мальчик улыбается, и что-то удручающе знакомое виднеется в этой мимолетной улыбке, которая походит скорее на разрез острой бритвой. В ней нет прежней неиспорченности лишь смутное предзнаменование чего-то. — Или вас смущает это, Бакуго-сан? — он вертит в руках диктофон, и Бакуго снова сглатывает и чуть сжимает кулаки, но быстро берет себя в руки и самоуверенно скалится, расслабленно откидываясь на спинку дивана. Вряд ли он что-то понял. Он просто хочет сделать свою работу, пускаясь на лёгкие провокации или и правда с ним заигрывает. Последнее Бакуго явно считает ошибкой для них обоих. — Думаю, все дело в моем таланте. — Кацуки вновь улыбается, ощущая, как болят губы от идиотской настчертелой улыбки. — Мне никогда не приходилось сталкиваться с насилием. Парень тоже улыбается, дотрагиваясь до своих разноцветных волос, и опять что-то кричит рассудку, что это поднятие губ Бакуго уже видел. Журналист опускает руку к диктофону и Бакуго слышит громкий щелчок, словно кто-то решил побаловаться с незаряженным пистолетом, а на миловидном, слишком идеальном лице, которому не хочется даже сопротивляться, мелькает плотоядность, от которой становится ужасно тошно. Ты мог бы стать безукоризненной красотой, так почему так льнешь к грязи? Бакуго становится противно, но он продолжает отыгрывать свою роль, тем более вторая его часть так и предвкушает дальнейшее развитие, намеки которого он читает в слишком игривом поглаживании диктофона. Но Бакуго все ещё пытается осадить себя, и задавить внутри порывы, ведь знает, что остановиться потом будет сложно. — Что ж. — парень выглядит разочарованным, что его жесты не поимели должный эффект. Он с некоторой озабоченностью оглядывается, словно только сейчас замечает, что они совершенно одни, и неуловимый испуг едва ощутимой рябью проходит по лицу, который, словно нарочно, будит дикое желание, обрастающее гнилью в мыслях. — Это было очень увлекательное интервью, Бакуго-сан. Я так мечтал познакомиться с вами, Бакуго-сан. — журналист привстает с кресла, стоящего напротив, обшитого чуткой бахромой, описывающей каждое движение лелейного тела. Бакуго старается не смотреть на острые девственные коленки, на лицо, в котором затесалось все то же обожание, и на чуть задравшуюся, будто специально, рубашку. Он повторяет движения парнишки, и чувствует, что не хочет его отпускать, только не такую похвальную красоту, кристально чистую, без малейшей примеси дурного. Даже ожог, который словно издевательство, что клеймит шедевр, кажется лишь неотъемлемой частью великолепия. А ещё он так непорочно молод, Бакуго сглатывает в последний раз, думая, что и расчётливый ум иногда сдает позиции. Какая нелепость, если это и станет точкой его свободы. — На самом деле. — Бакуго подходит к нему. — Я могу дать вам немного больше, Шото, так ведь? — Вы спрашиваете у меня мое имя, когда мы проговорили буквально три часа? — парень вновь улыбается, но в тоне сквозит обида, и Бакуго почти хочет повернуть назад, потому что под слоями сладкого голоса вновь мечется никак не укладываясь в голове, больное узнавание. — Есть у меня один единственный недостаток. Я очень плохо запоминаю имена. — Бакуго смеётся искусным, отточенным годами смехом, который уместно вплетается в любые ситуации, чуть сбавляя напряжение. Но сейчас оно становится больше и вся та же похабная улыбка, уродующая целомудренность на изящном лике, уже и не пытается сходить с пьянящих губ. Ну, ничего, если Бакуго это провернет, он навеки сотрёт изъян, образовавшийся бельмом на собственном глазу. — Я догадался. — парнишка чуть устраняет небольшую дистанцию между ними. — А мы тут совершенно одни? — он ворочает головой, словно ребенок, потерявшийся в огромном торговом центре. Взгляд разноцветных глаз блуждает по большому залу его загородного дома, цепляясь за все, что попадется на его пути. Бежевый диван, на котором Бакуго сидел только что, небольшой стеклянный столик, на котором валяется недельная газета, полка, стоящая в углу, на которой разложены с особой напыщенностью книги с бросающимся в глаза вымышленным именем — все это за считанные секунды проносится перед гетерохромными глазами, которые поднимаются к верху в святости, разнуздывающей непоправимую жажду. — Такие огромные потолки, чувствуя себя донельзя маленьким. Бакуго ощущает, как дёргается его кадык, как дёргается его руки, и как дёргается его член. Он кладет руку на костлявое плечо и чуть сжимает его, передавая все эти вибрации. — Вернёмся к нашему разговору, Шото? — Бакуго уже чует свою погибель от вкуса имени, растекающегося во рту. Оно затмевает рассудок и его до безумства хочется запомнить, для этого он соберёт все газеты, которые только сможет найти. — Я могу подарить тебе настоящий эксклюзив. — Я вам так понравился? — Шото флиртует или нет, но плечо расслабляется в его руках, и он может почувствовать его нежность, которое осядает грехом на руках. — Может выпьем, Бакуго-сан? — плечо вновь напрягается, и ему это совершенно не нравится, но тот же заметный испуг разливается по венам эйфорией, и Бакуго немыслимо торкает от этого контраста. — Хорошо, Шото. — Бакуго слишком нравится, слишком непозволительно нравится. Если он и хотел когда-то повернуть назад, то сейчас напрочь забыл об этом. Хотя ему все ещё немного жаль. Жаль, что Бакуго захотел именно его. Бакуго берет парня за руку, ликуя, что в холодной руке нет ни капли сопротивления, и направляет его в темный проход. Шото сжимает его кисть в доверчивом жесте, и Бакуго ведёт, слишком сильно, что он растерянно петляет по коридорам собственного дома, наконец доходя до кухни. Свет на долю секунды ослепляет после непродолжительного странствия по темным закромам, и оголяет дорого обставленную, но просторную кухню. Он отпускает руку парнишки и подходит к темному бару, под куполом которого струятся блеском бутылки дорогого пойла. Он достает виски, ставит его на темную столешницу, возле которой расстрянно стоит Шото и задумчиво смотрит на высокий стул. Какая потрясающая, почти детская. непосредственность. Стоило Бакуго подумать об этом, как на живописном лице расцветает собственным свирепством все та же улыбка, а в глазах буйством сверкает нехороший блеск, который так же скоро исчезает. — Так, что же вы хотите мне дать, Бакуго-сан? — невинно спрашивает Шото, когда два бокала наполнены до краев. — Поиграем в старую добрую игру. Получает тот, кто выпьет все залпом. — Бакуго прячет кровожадный оскал, в котором найдется и оттенок печали. Ведь Бакуго так не хочется его спаивать. Шото покусывает губу, фокусируясь на стакане, и всё-таки берет его в руку, выливая крохи, бьющиеся о стенки сосуда. Он опрокидывает его слишком просто, чуть морщась и Бакуго искренне усмехается. — Ну. — парень выжидающе смотрит, пока Бакуго проделывает то же самое, обжигая нутро алкоголем. — Что ты хочешь, чтобы я дал тебе? — Бакуго разливает жидкость по стакану, и краем глаза отмечает, как пунцовеют бескровные щеки. — Ну, так не пойдет, Бакуго-сан. — по-детски канючит Шото, чуть опираясь на его плечо, и мужчина молит себя не начать все раньше положенного. Близость радует запахом морозной свежести, и Бакуго чуть вырывается из рук пленящего желания, осознавая насколько знаком ему этот аромат. — Могу рассказать тебе о травмирующем детстве, если хочешь. — Бакуго пододвигает стакан, содержимое которого быстро исчезает в желудке вздыхающего Шото, который чуть отстраняется от сильного плеча, чтобы потом вновь опустить на него свою голову. К своему стакану Бакуго не притрагивается. Он хочет быть трезвым. В этот раз уж точно. — Вы думаете, это меня интересует, Бакуго-сан? — Шото шепчет, почти выстанывая его имя. Он немного качает своими бедрами, толкая тело Бакуго в личное свободное падение. — Хорошо. — липкое возбуждение, как незыблемое преступление и наказание, скапливается везде, где только можно. — На самом деле, детство у меня было достаточно хорошим. Я ответил почти честно, когда сказал, что не сталкивался с насилием. По крайней мере, сам — Бакуго поворачивается, встречаясь с лицом юноши в опасной близости. — Тебе нравятся мои книги, Шото? — До безумия. — губы парня растягиваются в мерзкой улыбке. — Я частенько их перечитываю, Бакуго-сан. — Знаешь, отчего описания такие живые? — Наверное, потому что вы талантливый писатель, вы сами это подтвердили. — Шото чуть покачивается, алкоголь даёт о себе знать, и Бакуго невероятно трогает от того, как он опьянел от пары стаканов. Чистый незапачканный мальчик. Шото опирается о столешницу, и Бакуго любуется его беззащитным видом, сосредоточенным в заплетающихся ногах и потери равновесия. — Ну, не без этого, Шото. Дело даже не в описаниях, а в моем желании. — Кацуки ловит падающее тело за руку. Он почти затыкается, когда нащупывает прикосновениями неожиданно ровный пульс, но слова неостановимо вырываются из уст.— Чтобы они были явью, чтобы мои жертвы действительно чувствовали себя так. Лицо Шото, затуманенное алкоголем, вдруг пронзает невиданный ужас, и Бакуго любуется. Но мерное сердцебиение прожигает руку осознанием, которое долго не находило осмысленности, и все вдруг начинает собираться цельным пазлом — мерзопакостная ухмылочка, въедливый запах мороза, и даже забытое имя. Шото дрожит и в уголках его глаз собираются слишком обманчивые слезы, пока лицо кривится в ложном страхе. — Так это твое желание, Кацуки. — Бакуго рефлекторно выпускает его руку от громогласного звучания своего настоящего имени. Земля дрожит под ногами, и мужчина с замешательством смотрит на то, как милый мальчик вдруг разражается диким смехом. Пленительная непорочность стирается штрих за штрихом, и Бакуго встречается с холодом в глазах, в которых больше нет чарующей простоты. — Ты хочешь, чтобы твои жертвы страдали так слабенько? Бакуго даже впечатлён, как ублюдку удалось обвести его вокруг пальца, он смотрит на то, как по-обыденному Шото снимает линзы с воспалившихся серых мертвенных глаз и осторожно раскладывает их на столешнице, словно карточный пасьянс. — Хотя твои книжонки и правда занятные, иногда я ублажаю себя, когда читаю их. Хотя я бы не назвал их величайшей прозой. — Шото по-хозяйски наливает себе виски. Внутри у Бакуго лишь злоба, и он смотрит разъяренно, даже не стараясь владеть собой, на что Шото лишь усмехается. — Видели бы вы себя, Бакуго-сан. — парень вновь прыскает, и Кацуки только может подивится мастерством перевоплощения ненавистного Тодороки. — Удивительно, что вы не узнали меня, Бакуго-сан, хотя я изрядно постарался. Пришлось даже перекраситься. — Шото вздыхает, как будто это было самым сложным для него. — Зачем пожаловал? — Бакуго скрепит зубами так сильно, будто намереваясь стереть их в порошок. — И откуда у тебя это? — вопрос слишком быстро слетает с зудящих губ. — А, ты про ожог? — Шото смеётся. — Да, так, неудачное расположение кухни и блондинчика. Черт, возьми, надоумило же что-то меня поставить чайник именно в этот момент. — Шото продолжает терзать стакан, абсолютно игнорируя первый вопрос. Бакуго наконец садится на стул, и агрессивно хватает бутылку, зловредно лакая виски с горла, встречаясь с обиженным взглядом. Пусть смехотворно брезгливого еблана хоть что-то обломает так же, как и он обломал Кацуки. Они молчат и Бакуго усмехается про себя с того, что Шото до сих пор падок на блондинов, и это навевает определенные воспоминания. И смех вырывается из губ, когда он вспоминает такой же подавленно удивленный взгляд, как и у него некоторое время назад, когда вместо желанной добычи, Шото получил приставленное лезвие к горлу. — Ну и, нафига припёрся ко мне? К чему весь этот фарс? — Бакуго терроризирует его взглядом. Ублюдок проделал немалый путь, чтобы достать его. И все это явно сделано было не просто так. — О, я скучал, Бакуго-сан. — Шото слишком игриво наклоняет голову набок, а Кацуки все никак не может простить себе, что не раскусил его раньше, хотя и понимает, что только ему было под силу обмануть его, умело манипулируя давно изученными слабостями. — Не зови меня так. — угрожающе рычит Бакуго на радость издевающегося Тодороки, который проводит по стакану хрупким указательным пальцем. — Я думал, тебе нравится. — Тодороки хмурит брови, будто действительно, не видит в этом ничего такого, и обречённо вздыхает. — На самом деле я и правда скучал. — Ты думаешь, я серьезно поверю во все это дерьмо? — Бакуго щурит глаза, и сжимает бутылку в руке. Он пытается успокоить разбуженный гнев, но Тодороки всегда, словно беспечно оставленный детонатор, нагло маячащий перед ним. И он запрятывает внутри ярости что-то недопустимо приятное от этих слов. — Но это правда. Тем более я так и не могу смириться с тем, что не убил тебя. — Тодороки опускает плечи, и гнев чуть успокаивается, заменяясь некой нездоровой веселостью. — Все ещё надеюсь, что смогу это сделать. — Ага, как же, мечтай. — Бакуго встаёт со стула и обходит со спины, но Шото даже не дёргается, не поворачивает головы, и Кацуки отчётливо видится в этом своеобразное доверие. Как будто рядом на поверхности встроенной кухонной стенки не стоит заманчивая подставка, заполненная ножами, как будто не его руки могут свернуть ему шею за считанные секунды. Но Кацуки только поглаживает ими мягкую разноцветную шевелюру, ничуть не сомневаясь. Когда-то он мечтал о понимании, найдя их в темных глазах. Когда-то он не чувствовал себя раболепски одиноким рядом с уже остывшими телами, испачканными его соблазном, обречёнными навеки сохранить его в себе, впитать его погрешность в гниющую плоть, лишь на краткое мгновение подчинившую себе вечность красоты. Когда-то он вдруг познал, что значит разделить с кем-то постель, подогретую чужим теплом. Когда-то он понял, что значит не быть осужденным. — Когда-нибудь я убью тебя. — Шото почти мурлычит от нежных прикосновений, и в них ему слышится поистине будоражащее "скорее я тебя".