Запах лесных камелий

Его шерсть всегда пахнет лесными камелиями. Длинное, изящное тело сокрыто чёрно-золотистой мантией, плавно колеблющейся при малейшем движении — хитром, скользящем, словно у змеи. Голова увенчана небольшой короной с двумя зубцами и единственным зелёным глазом посередине, а так же шестёркой изящных, извилистых рогов, напоминавших ветви молодого дерева. Словно сама природа тянулась к нему, и любое живое существо радостно скулило в его лапах, и цветы расцветали под его мягкой, величественной поступью. Каждый последователь знает своё нехитрое поведение в его присутствии. Кивнуть, учтиво поклониться, а если так уж пожелается — бросить к его ногам красивый, ярко-красный цветок. Чаще бывает так, что епископ даже не заметит; пройдёт мимо. А иной раз остановится — бережно поднимет скромный дар, а затем уйдёт, лишь одарив напоследок сдержанной, как и подобает епископу, слегка жутковатой улыбкой. Амдусциас был первый, чей робкий жест поклонения не был проигнорирован, или отвергнут вовсе. Он же и стал последним; существом, увидевшим улыбку самого божества. И тихо вздыхал украдкой всякий раз, когда последний проходил мимо, а внутри всё сжималось от трепетного, неведомого ему чувства. А так хотелось обнять, прижаться сзади, вдохнуть полной грудью сладкий аромат. И уснуть, убаюканным в его тёплых, заботливых объятиях. — Здравствуй, дитя. Малыш невольно вздрогнул, не ожидая услышать голос божества, обращённый к нему. Увлёкшись сбором свежих камелий, даже не услышал, как хозяин Чащи подошёл сзади, нависнув над маленьким червём грозной, величественной тенью. Его рога причудливо отражали отблески солнечного света, играющего на подвесках из маленьких драгоценных камней, которые так шли ему. Мысленно чертыхнувшись и едва не запутавшись в подоле своей длинной, бесформенной мантии, которая явно досталась ему после какого-то почившего последователя, Амдусциас встрепенулся и неловко поклонился до земли, чувствуя, как бешено колотится его маленькое сердце. — Великий епископ… Ч-чем я могу служить вам? — Милое… Славное создание, — прошипел Червь, чуть с усмешкой. Его звучный, скрипящий голос заставил тельце юного жителя Чащи покрыться мурашками. Божество оглядело его оценивающе, с едва уловимым интересом; в чёрных, словно глубокие подземные норы, глазах промелькнуло странное, хищное выражение. Несмотря на то, что епископ совсем недавно успел утолить свой извечный голод каким-то неугодным последователем, вид этого милого создания заставлял его пасть вновь самопроизвольно наполниться слюной. — Сегодня вечером, после захода солнца, я жду тебя в своём храме. А не придёшь — станешь моим следующим обедом. Амдусциас вздрогнул и судорожно закивал головой, не смея злить епископа. Сперва сердце затопило безграничное чувство радости, затем сменившееся непонятной тревогой, когда уже лапы сами несли его к вратам храма знакомыми извилистыми тропинками. Лес, залитый багровыми лучами заходящего солнца, вдруг показался юному червю чужим и зловещим. Едва на землю опустились сумерки, он достал из-за пазухи своей мантии фонарик — маленький плетёный шарик, умело сделанный им из ветвей старой ивы, внутри которого беспомощно трепыхались маленькие светлячки. Замерев у самых ворот, он робко постучал и, так и не дождавшись приглашения войти, несмело толкнул лапкой тяжёлую дверь и скользнул внутрь. Во всём храме горели свечи, а самом центре на полу был выстлан свежими камелиями большой алый круг, в котором спиной к нему недвижно застыла высокая фигура епископа. Сглотнув, Амдусциас решился робко окликнуть его. — Я пришёл, мой епископ… как вы и приказали. Хозяин Чащи тут же обернулся к нему. Долгим, выразительным взглядом одарил, в котором алыми бусинами застыли одобрение и лёгкая, едва уловимая улыбка. Но вместе с ними притаилось и что-то ещё… крошечный, тёмный отголосок некоей греховной мысли, незримым отблеском застывший во всех четырёх глазах самого младшего из епископов. — Подойди ко мне, мой цветочек. Он послушался. Приблизился несмело, нервно теребя подол своей мантии. Что значило это странное, неведомое ему таинство?.. И почему в храме не было свидетелей, а только он и епископ? В душу невольно закралось тревожное предчувствие. Леший медленно приоткрыл рот, дыхнув на своего последователя затхлым запахом прелой листвы и гнилого дерева. В бездонной глубине его пасти с мерзким чавкающим звуком копошились крупные бледные черви. К горлу Амдусциаса подступил противный комок, и он не выдержал. Отвёл взгляд. Не переставая хищно скалиться, хозяин Чащи протянул к нему свои лапы. Неспешно, но неотвратимо притянул к себе, не позволяя передумать и отказаться от ритуала, от одной лишь мысли о котором внутри всё скручивало в тугой комок, а вся проглоченная ранее пища просилась выйти наружу. — Открой рот, — прозвучал негромкий, но властный приказ, ослушаться которого он не имел права. И он повиновался. Робко, внутренне дрожа от скрутившего живот страха и отвращения, запрокинул головку и приоткрыл рот, крепко зажмурив глаза, только бы не видеть выползающих из пасти Червя беспозвоночных. В то же мгновение почувствовал холодное, липкое прикосновение к своим губам и едва удержался, чтобы не сбежать. Узкое горлышко предательски сжалось и попыталось вытолкнуть из пищевода скользнувшую внутрь тварь. Амдусциас жалобно захрипел и застонал, из плотно зажмуренных глаз брызнули слёзы, а живот скрутило противным спазмом. Но лишь огромным усилием воли заставил себя замереть на месте, принимая в свою ротовую полость всё больше и больше этих скользких тварей, облюбовавших свою новую обитель. Ощутив мерзкое, щекочущее копошение внутри себя, он непроизвольно дёрнулся, жалобно заскулив и желая лишь одного: прекратить эту мерзкую экзекуцию, но тут же над ним зазвучал хриплый, скрипящий голос Лешего: — Нет, дитя. Ты же не хочешь разочаровать своего епископа, не так ли? Наберись храбрости и прими их всех для меня. «Да они же сейчас разорвут меня на части!..» — едва не выкрикнул бедняжка, но не смог. Лишь покорно открыл рот шире, стараясь заглотить как можно больше, лишь бы не злить божество. Одним лишь хозяин Чащи, сам того не желая, милостиво облегчил его муку: не жалел слюны, вязкими нитями стекающей с его рта прямо вместе с проклятыми беспозвоночными. «Я должен слушать своего епископа…» Его маленькие лапки подкосились, и он безвольно обмяк, придерживаемый лишь сильными руками епископа. И в тот злополучный миг, когда последний червь проник в его нутро, нечто длинное, тёплое и скользкое неожиданно прильнуло к его измученному рту, проникая внутрь. Малыш вздрогнул и застонал, ощутив мокрое, скользящее прикосновение к своему нёбу, и влажный, ненасытный язык Лешего, принявшийся жадно исследовать ротовую полость своего маленького последователя. Одна из его лап скользнула под потрёпанную чёрную мантию Амдусциаса, медленно, почти любовно провела когтями по шерсти — от живота до горла. Ощупав заметно округлившийся животик, епископ довольно оскалился, ощутив недвусмысленное шевеление под мягкой, покрытой зелёным пушком кожицей. «Моё дитя» Оторвавшись от рта несчастного, едва живого последователя, хозяин Чащи медленно прошёлся языком по беззащитному брюшку, улавливая своим чутким нюхом дурманящий запах земли и свежих одуванчиков. Его длинные, когтистые пальцы скользнули ниже, нащупав маленькую, сокрытую мягкой зелёной шёрсткой щёлочку. Амдусциас дёрнулся и тихо заскулил, засучив хвостом и подогнув задние лапки; кровь немедленно прилила к щекам, и лихорадочный румянец залил его мордочку. Из последних сил он попытался воспротивиться, но тут же вздрогнул и жалобно запищал, когда пальцы епископа резко проникли в него, нещадно разрывая хрупкую преграду и входя до самого упора. Длинный язык прошёлся по внутренней части хвоста, слизывая кровь. Амдусциас зажмурился, тихонько и отчаянно всхлипывая с каждым резким толчком, сопровождаемым хлюпающим звуком истекающего кровавыми соками лона. Бедняжка ощущал сильное жжение внизу, и весь храм вместо жарких молитв теперь наполняли его жалобные стоны. Он должен слушаться своего епископа… Божество не торопилось, действовало медленно и текуче, словно нарочно растягивая это порочное «таинство». И шептало, успокаивало, бережно стирая ручьём текущие слёзы с заплаканной мордашки. «Моё любимое, прелестное дитя» Грешно. Болезненно. Мерзко. Всё закончилось лишь с первыми лучами солнца. Амдусциасу, полностью измученному и обессилевшему, наконец-то позволили покинуть храм. Едва передвигая лапками по мокрой, размякшей от утренней росы земле, он с трудом заполз в свою норку и, свернувшись клубком, мгновенно отключился, по-прежнему ощущая вокруг себя этот проклятый, дурманящий аромат, словно намертво въевшийся в кожу. Запах лесных камелий. Запах, которым может пахнуть только он.