Посредник между мной и Богом

      Я украл Бога.       Он лежит передо мной. На животе, с голой спиной и перевязанными руками. Я сижу сверху, на ногах, чтобы он не оказывал сопротивления.       Я не сторонник насилия или удержания посредством силы, но Бог не в настроении. Он смотрит на меня почему-то запуганными глазами и повторяет моё имя:       — Дэк, что ты делаешь?       Поклоняюсь. Ценю. Люблю. Не слишком правильное слово, я верю. Верю в Него всем сердцем. В Его пришествие. Мессию. В Его крылья, что озарят наш мир новым светом.       Его взгляд не меняется.       Я не могу найти точного ответа. Перед Богом нужно высказываться кратко и ясно, без тумана.       Пока я ищу подходящее слово, Бог дозывается до меня.       Стыдно. Как же стыдно, я не в состоянии ответить на Его вопрос. Неудивительно, что Он начинает злиться.       Я снова обращаюсь к Его крыльям, выпечатанным на спине. В области лопаток. Миниатюра настоящих. Точное произведение искусства: аккуратная чёрная кромка, мириадное свечение разноцветных стёкол. На позвонке выведена расширяющаяся книзу полоса с когтями. Хвост хищного зверя.       Бог может не только проявлять своё милосердие, освещая своими крылами грешных, но и наказать врагов, посягнувших на Него.       Крылья я видел. Но не хвост. Я был удостоен, избран Богом следить за Его деяниями, за Его свершениями.       Только Бог назвал свою силу «проклятием». Если рассматривать её с точки зрения человека, то, возможно, так оно и есть. Но то, как это вижу я, кажется куда более естественным. Это частица истинного Бога, который наконец нашёл своё воплощение в человеке. В человеке по имени Элис Уэбстер.       Я опускаю голову, касаясь губами пустого пространства между крыльями. Бог вздрагивает. Я не сдерживаю свои развязные руки и дотрагиваюсь до дрожащих костей. Он тёплый. Мягкий. Нежный. Его сердце громче моего, и как мне стыдно, что я позволяю себе быть таким необузданным рядом с Ним, но по-другому… Я не могу себе этого представить.       Я хочу быть с Ним. Хочу держать Его в своих руках, обнимать и быть принятым Его существом.       — Я люблю тебя.       Знаю, знаю, какие это жалкие и пустые слова, но в какие ещё я могу обличить своё восхищение и восторг? Радость и эйфорию? Как я могу назвать это желание быть в Его подчинении до конца своих дней? Чем может быть моё стремление отдать всего себя Ему, со всей своей грешной историей, в начале которой я бездумно поклонялся другому богу?       Он был жалок и нелеп. Его выдумали люди, чтобы не страдать от одиночества и грусти. В него верили мои родители, и потому, что я был с ними, я тоже верил в него. Но это было не так, как сейчас. Сейчас я понимаю, что Бог передо мной и есть тот самый единственный и настоящий. Я чувствую Его. Он может ничего не говорить, ничего не делать, даже если мои глаза будут закрыты, я всё равно буду знать, где Он, что Он есть рядом, что Он видит и наблюдает.       — Дэк, что ты несёшь? — спрашивает Бог.       — Я знаю, как это глупо. Извини. Я каюсь, правда, каюсь, — я прижимаюсь лбом к Его спине, а Он прогибается, словно я вбил в Него кол, — но я не знаю других слов. Не могу вспомнить. Ничего лучше… Нет.       — Ты же нормальный! — произносит Бог. — Так зачем? Что случилось?       Я отрываюсь от Бога, чтобы взглянуть в Его глаза. Он зол на меня. Его упрекающий взгляд человеческих глаз пристыжает и напоминает мне о своём месте. Ниже Него. Дальше от света. От очищения.       — Я верю в тебя — это случилось.       Бог выглядит так, будто не понимает моего ответа. Элис Уэбстер, несомненно, не понимает, но Бог уж точно должен… Или я опять выразился недостаточно чётко? Опять размыл? А это неправильно.       — Извини. Я не могу сказать.       Если я даже не могу говорить, как Бог примет меня? Если я знаю только этот, человеческий язык? Другой мне неподвластен, но я и своим не владею в совершенстве… Ужасно. Я ужасен. И нелеп перед Богом, прямо как фальшивый бог.       Я разочарован в себе. И я не хочу, чтобы Бог разочаровывался во мне.       — Извини, — повторяю я, будто это может что-нибудь изменить.       — Дэк, хватит. Отпусти меня.       От слов колет толстыми иглами. Я не могу Его отпустить. Да и как? Я не могу позволить Богу уйти, иначе он исчезнет. Забудет сам о себе.       — Что ты будешь делать? — спрашиваю я.       — Я ничего тебе не сделаю, если ты прекратишь сейчас. Но если нет…       Меня покарает Бог?       — Когда я выберусь отсюда, тобой будет заниматься полиция.       За этот проступок мною займётся даже не Бог. Не своими руками. Он отставит меня ещё дальше. Я буду запредельно далеко. Потому что я только помыслил, что он уйдёт навсегда, если не будет рядом такого мелочного и ничего не значащего меня.       Сомнение в своём Боге хуже веры в чужого.       И мне это не нравится — я не хочу этого.       — Не надо, — быстро говорю я, — я сделаю всё, только, пожалуйста, один раз…       Эти слова почему-то пугают Бога.       — Один раз покажи мне их. Эти крылья.       Мне нужен их свет. Это омывающее сияние. Оно как океан, с миллиардом самоцветов, чем глубже ты опускаешься, тем ярче и красивее отсветы.       — Я не могу, — тут же отвечает он. — Это делаю не я.       Это говорит не мой Бог, а человек — Элис Уэбстер. Эти крылья ему не подчиняются. Эта сила — его «проклятье».       Я не готов смириться с этим. Это не может быть тот Бог… Я понимаю, Он выбрал удобное Ему тело, и будь то девушка, старик или младенец, я бы поклонялся кому угодно из них, но только если бы они осознавали себя Богом.       — Нет. Ты, — отвечаю я с убеждением, да таким, что точно знаю, он отмазывается. Тоже скрывает Бога. Прячет его и не хочет делить. Я бы поступил, скорее всего, так же и потом каялся за свою алчность.       — Ты не знаешь, — это особый предостерегающий сигнал — гневливый взгляд, оскал, напряжение, которое передаётся через голос. — Не представляешь, что это. Это — боль. Ненависть. Страх. Сила, которая не принадлежит мне, но находится в моём теле. Думаешь, я хотел её? Думаешь, она была мне нужна? Мне её просто всучили. Без спроса. — И он распаляется по-настоящему. А я слушаю, не могу перестать вникать в этот чарующий человеческий голос, которым обладает Элис Уэбстер. Я не хочу, чтобы он останавливался, прекращал говорить, потому что мне так нравится его слушать. Как Бога. Но я не должен разрываться между ним и Богом. Был и есть только Бог. А Элис Уэбстер только сосуд.       Но… Какой же красивый этот сосуд: медно-золотые чуть кучерявые волосы, глаза шоколадного оттенка, чуть загорелая кожа, острое тонкое лицо, которое искажалось передо мной тёмными эмоциями, но какими пленительными… Все эмоции на этом лице выглядят замечательно, так, что хочется каждую сохранить на фотокарточке в памяти в золотой — нет, платиновой! — рамке. Хочу увидеть ещё… Другие эмоции, другие чувства. Что мне надо сделать? Что нужно сказать? Могу ли я подобрать нужные слова?       А Бог тем временем продолжает меняться в лице: его негодование перетекает в боязливое ожидание. Он меня боится? Нет, меня боится Элис Уэбстер, я это прекрасно вижу под стёклами его круглых очков… Но если он меня боится, значит ли это, что я и у Бога не в милости? Они одно целое? Или всё-таки отдельное друг от друга? Как мне это узнать? Как мне это прочувствовать?       — Элис, скажи, — обращаюсь я к человеку под собой, — Бог и ты — это одно?       Элис Уэбстер хлопает длинными ресницами, его Адамово яблоко ходит под кожей, а в карих глазах плещется, как рыба на камне, сомнение.       — Я не знаю… — отвечает он через долю секунды. — Наверное, нет… Он делает, что хочет.       — А чего он хочет?       Тогда Элис Уэбстер — посредник. Связующее звено. Жаль. Но — это мало что меняет: Бог может говорить только через него, значит, он — второе после Бога избранное лицо. Почти такое же божественное, но при этом существующее со мной в одной реальности, где мы оба посещаем один университет, ходим на одни пары, где он окружён своими друзьями, а по вечерам – душераздирающей игрой на саксофоне.       — Не знаю, — шепчет посредник. И сникает.       Эмоции растворяются в нём, и я ничего не вижу. Нет-нет-нет. Какой глупый вопрос я задал! Зачем я это сделал? Теперь я ничего не увижу, кроме запечатлённых на спине крыльев. Я касаюсь их своими ничтожными человеческими пальцами, а тело Бога вздрагивает, мышцы под кожей напрягаются, а я любовно-нежно вожу руками по мерцающим перьям.       Я увидел Бога случайно. Он воссиял синими искрами. У него было четыре руки на груди и широкий, всеохватывающий размах переливающихся крыльев. Он был огромен, силён и говорил он на нечеловеческом языке. Его гортанный глас вибрировал в воздухе округи, проникая внутрь тела и заражая меня восхищением к нему.       Того божка, которого обожали мои родители, никто ни разу не видел. О нём остались рыхлые писания, которые передавались из уст в уста, как сказка. Миф. А об этом Боге я не знал ничего — но он был реален! Он был — и есть — из плоти и крови…       Как я глуп. Самонадеян. У Бога может и не быть плоти, не быть крови, это у дурацкого бога они были, потому что он должен был быть как человек, а Богу — зачем Ему плоть и кровь? Чтобы его ранили? Убили? Какая глупость! Бог выше всех придуманных людьми легенд.       — Элис. — Я глажу кожу человека, перекладываясь пальцами на Божественные метки. — Я хочу быть с Ним. Я хочу быть Ему нужен. Скажи Ему, что я всё сделаю. Всё, что такое недоразвитое одноклеточное, не способное к делению, как я, может дать. Я Ему всё отдам. Я всю жизнь Ему посвящу! Я отдам Ему свою жизнь! Хоть прямо сейчас… — Я наклоняюсь к Элису Уэбстеру и касаюсь губами его уха, от чего он вздрагивает. — Скажи Ему… Что я могу отдать своё тело. Пусть возьмёт. — А потом я одумываюсь: «Что я себе позволяю?», и отрываюсь от человека. — Если Ему будет нужно. Я готов быть чем угодно для него.       Я готов умереть за Него, готов принять все удары неверующих, готов стать Его пищей, если такая пища Ему нужна, если Он захочет раздавить меня своими руками, разорвать длинными пальцами как муху и поглотить, я готов, лишь бы быть с ним.       Как я заносчив… Если он поглотит меня, то я стану Его частью. Но о большем ведь и нельзя мечтать? Стать с Ним единым целым — это звучит как мечта.       У меня перед глазами начинает плыть от прилива томящего возбуждения.       — Элис… — прошу я и теснюсь с крыльями и хвостом на его спине своим телом. Связанных рук почти не ощущаю.       Элис Уэбстер дёргается, пытается зацепить плечом, я беру его в свои ладони и прижимаю к себе.       — Я и для тебя готов что угодно сделать. Даже если ты всего лишь — да какой там всего лишь! — ты самый близкий к Богу человек в этом мире… Я буду и тебя почитать, не так сильно, как Его, но достаточно… Я всё сделаю.       — Тогда, — выдыхает человек, — отпусти меня. И мы поговорим. Решим, что сделать.       — Да, сделаем так… Только… — Я теснее вжимаюсь, упираясь в его руки, и вдыхаю запах волос — запах цианида. Так пахнет Бог? — Сделай для меня кое-что…       Я прижимаю его ладони к своему напряжённому паху. Колкие импульсы проходятся по телу, и я выдыхаю через рот.       — Сделаешь? — говорю ему на ухо, и Элис Уэбстер медленно кивает.       Я расстёгиваю ширинку, достаю член и утыкаюсь в длинные пальцы. У него как получается, так он и трогает. Только от одного прикосновения я хочу вскрикнуть. Жар лижет моё лицо и мои уши, у меня трясутся губы, а его… Его руки трогают меня, слабо сжимаются. Я сильнее упираюсь в его спину и двигаю бедрами.       Меня раздирает изнутри, словно Его руки проникают внутрь и раззадоривают длинными когтистыми, многочисленными пальцами, давя на мышцы и органы. Должно быть мерзко, неправильно, отторгающе, но меня это только взбудораживает. Как решил сделать Бог, значит, так и будет, и я не пойду против его воли. Мне без разницы, каким образом быть с ним единым.       Пусть даже через человека… Я судорожно выдыхаю и изливаюсь на его пальцы, целуя иссушенными губами его шею.       — Доволен? — устало спрашивает он, уткнувшись лбом в пол.       — Да. Спасибо.       Тщедушного «спасибо» недостаточно, чтобы выразить залитый благодарностью каньон, но лучше у людей слова попросту нет.       Я поднимаюсь с него и вижу белёсую жидкость на дрожащих руках. Я беру Бога за плечо и переворачиваю на спину. Не без применения силы. Его губы в алой крови, а в карих глазах, которые смотрят мимо меня, под очками влага.       Что я сделал? Я его обидел? Я… Повёл себя недостойно Бога? Я… Перешёл границу.       Животное. Слабая, непотребная оболочка, которая думает только о своих желаниях… Я недостоин Бога. Я не достоин даже Элиса Уэбстера.       Нутро поддаётся крупным толчкам, а лицо трещит от пылающего презрения к себе.       — Прости. — Я прижимаюсь головой к его распалённому влажному животу. — Прости… Я буду твоим рабом! До конца жизни! Просто разреши быть рядом! Пресмыкаться буду, слова против не скажу, только прости!       Я отлично помню, как стоя на коленях, прижав лбы к земле, мои родители точно так же просили своего воображаемого бога принять их, и я должен был стоять рядом с ними, плакать и просить. Но сейчас это — моё искреннее желание. Моя воля. Я готов всего себя посвятить Ему. Им. И Элису Уэбстеру тоже. Без него нельзя! Он выбран Богом, а если он выберет меня, то я почти буду выбран и Им.       Мне нельзя больше падать лицом в грязь, только по Его желанию.       — Я тебя прощу, — говорит Его суровый голос, — только больше ты ни о чём просить не будешь.       Я радостно отрываю голову от его плоти.       — Конечно… Конечно! Всё для тебя, всё ради тебя!       Я смотрю на строгое бледное лицо и еле пересиливаю свою дикую натуру, только бы не кинуться на него.       С этого момента начинается наша история. Моя и Бога.