Соблазны созданы для того, чтобы им поддаваться

      На город опускаются сумерки, солнце постепенно покидает небосвод, отдавая свой пост более загадочному, тёмному и холодному светилу. Вечер это время, когда искусству требуется особое внимание.       Двое господ торжественно одетых (как и все, кто собрались у центрального входа) ступают в двери театра. Один из них тот, что явно помладше тут же потирает ладони, согреваясь. Второй же проходит вперёд, осматривая вестибюль. Циферблат часов показывает, что до спектакля ещё около получаса и люди, постепенно заполняющие пространство, толпятся, создавая длинные змеи очередей при входе в фойе.       Вышеупомянутые двое мужчин, наконец, предоставляют билеты улыбчивой билетёрше, сопровождающей их тёплым пожеланием. Младший невольно улыбается ей в ответ и благодарит. Переход из входного тамбура к обширному вестибюлю с гардеробом создаёт ощущение простора внутри здания.       — Здесь так уютно, — восторженно сообщает невысокий брюнет, заправляя выбившуюся прядь смоляных волос за ухо. Его партнёр ласково помогает снять верхнюю одежду, изящно стягивая крылатку с худых плеч.       — Я рад, что тебе нравится, — шепчет в ответ старший, подталкивая юношу к главному залу.       В фойе уже скопилась публика, восхищённо рассматривающая портреты театральной труппы, развешанные на стенах. В креслах сидели дамы в вечерних платьях, охраняемые своими кавалерами. Наши господа стояли у перил балкона, в ожидании звонка, знаменующего открытие дверей в зал.       — Яш, — вполголоса окликает юноша, восхищённо рассматривая расписной потолок, — там ангел, смотри!       В ответ ему звучит приглушённый смех. Раздаётся второй театральный звонок (каким-то чудом первый они сумели пропустить, гуляя по кулуарам), капельдинеры синхронно распахивают двери, приглашая посетителей в зрительный зал.       — Идём, Ангел, — Яков жестом подзывает любовника следовать в ложу театра.       Они усаживаются на свои места первого ряда. Вид здесь прелестный, что на сцену, обзор которой отсюда раскрывается по-иному, что на партер, на который сверху смотреть намного интересней, нежели находиться внизу.       Ложа им досталась небольшая, классическая — пять кресел, обитых гладким велюром алого цвета, дубовые подлокотники, выточенные с боков и покрытые свежим, блестящим лаком. Рука свободно проезжается ладонью по гладкому дереву, удобно опираясь локтём о поверхность.       Звучит третий, контрольный звонок, оповещая о начале спектакля. Мальчишка с интересом наклоняется вперёд, наблюдая за погружающимся во тьму залом. Атмосфера полумрака возбуждает сознание, вынуждая всех замереть в приятном ожидании. Звучат аплодисменты, и кулисы открывают новый, сокрытый занавесой мир.       Действие происходит в деревне, похоже, девушка потеряла возлюбленного, о чём и поёт в своей арии. Она движется по сцене, освещаемая газовыми лампами и, окончив сольную часть, в слезах убегает прочь.       Взгляд Коленьки, (молодого писателя и по совместительству любовника Якова Петровича, к вашему сведению знаменитого следователя Петербурга) сопровождающий девушку на сцене, вдруг утыкается в точёный профиль мужчины рядом с собой. Эстетическое наслаждение мелькало в глазах следователя, он любовался происходящим на подмостках, подперев рукой подбородок. Почему-то в этот момент его спутник был похож именно на артиста, словно он и не здесь должен сидеть — не в зрительным зале, а быть там, на подмостках сцены. Яков Петрович был бы очень симпатичным актёром. Коленька вероятней всего был бы поклонником, истинным фанатом, таким, каких свет не сыщет. О, он бы, безусловно, повесил его портрет в самой центральной комнате, чтобы ежедневно, не сводя глаз, восхищаться. Вот прямо как сейчас.       На сцене в то время уже находились двое: мужчина в светлом обличии где-то в глубине сцены и девушка в румяной сорочке поодаль от него. Она стоит на коленях, обращаясь в зал, что-то горячо шепчет, сложив руки в молящемся жесте. Молодой человек крадётся, приближаясь в её сторону, постепенно показываясь на свету — словно дикий зверь из тьмы, преследующий свою добычу. Он подбегает к ней, падая на колени позади, и обхватив руками поперёк груди, прижимает девушку к себе. Слышится возглас — испуганный, отчаянный. Но она не сбегает, не просит о спасении, не кричит о помощи, а вопреки всему податливо льнёт к его рукам.       Щёчки писателя вспыхивают, взгляд в поисках спасения вновь обращается к Якову. В груди что-то кольнуло, придавая желанию черты, от чего дыхание на секунду перехватывает. Парень невинно придвигается ближе, насколько позволяют подлокотники, врезающиеся в рёбра.       Яков старательно делает вид, что не замечает пылких взглядов в свою сторону, наоборот позволяет Колиному чувству разыграться, запылать азартным огоньком, оставшимся без внимания.       На сцену между тем спускают широкое белое полотно, закрепляя в виде паруса на всей рампе. Тёплый свет затемняет сцену, оставляя внимание зрителей на белоснежном паруснике. Скрипка грянула что-то очень тревожное, цепляющее. К ней присоединился бас и музыка, пропитанная невыраженной страсти, полилась сквозь сцену. На полотне показались две тени. Они танцевали, завораживая своими движениями, сливаясь воедино.       Сознание Гоголя уносило на совершенных иных волнах. О, как ярко он смог вообразить там себя. Обнажённый, полностью открытый перед своим любовником, и от зрителей их бы отделяла лишь тоненькая ткань, не скрывающая всей пылкости и нежности.       В нос ударяют окружающие запахи, за один из которых мозг успевает зацепиться, заполняя лёгкие. В груди что-то яростно трепещет, рассыпаясь, осколками впиваясь в кожу изнутри, так изнурительно и жарко. Воздуха вдруг перестало хватать, голова закружилась и юноша не в силах более выдержать эту пытку, вскочил со своего места и рванул к выходу из ложи.       Узкий коридор, двери, очень много дверей… Перед глазами мелькает «уборная», куда Коленька незамедлительно забегает, закрываясь и прислоняясь к прохладному кафелю затылком. Его перетряхивает от необходимости коснуться себя, в паху всё ноет, в голове мутно.       Холодная вода на некоторое время позволяет прийти в себя, лаская прохладными каплями пылающую кожу щёк.       — Сахарный мой, всё в порядке? — писатель опирается о раковину, когда замечает в отражении мужчину во фраке. — Ты чем-то взволнован? — он подходит ближе. Удивлённый взгляд встречает его в отражение.       — Взволнован? Да я сейчас сознание потеряю, если ты не прикоснёшься ко мне!       Этого было достаточно, чтобы мужчина, сорвавшись, сократил оставшееся расстояние, сминая мальчишечьи губы. Он бы слукавил, если бы сказал, что недоволен результатом.       Возбуждение накрывает Николая с новой силой, когда тело следователя горячо прижимается к нему. Яков распахивает полы жилета, лихорадочно стягивая с плеч, а затем избавляется и от Колиной рубахи, тут же осыпая ласками грудь.       Ладонь проворно зарывается в тёмные волосы, грубо оттягивая, открывая взору гибкую шею. Кожа мягкая, нежная, покрывать её несдержанными поцелуями одно удовольствие, особенно, когда в ответ так преданно выгибаются, умоляюще всхлипывая. Даже сквозь ткань рубашки невозможно скрыть жаркое тело любовника; пуговицы неприятно трутся о нагую спину, но сейчас это не важно. Худая грудь быстро вздымается под неровным дыханием, когда рука плавно оттягивает пояс брюк, останавливаясь.       — Тебя это возбуждает, м? — Коленьку вдруг жаром обдаёт от чужого дыхания прямо над ухом, и жар этот собирается горящим шаром, скапливаясь в паху. Мужчина влажно касается мочки, медленно, сводя с ума.       — Яша…ах, — щеку, словно маленькими разрядами тока пронизывает, растекаясь по шеи, следуя за прикосновениями губ. Коля закусывает нижнюю губу, сдерживая рвущийся наружу стон, — не…надо, — а потом слабо добавляет, — пожалуйста…       — А так? Так должно быть куда приятнее, м? Как думаешь? — горячая ладонь, скользнув под пояс брюк, накрывает член, заставляя задрожать от обжигающего предвкушения. Коля выдыхает тихое «Да…» в губы следователя.       Поцелуи двигаются по телу в такт ласкам, то нежно, то грубо, доводя Николая до исступления. Мозг его лихорадочно пытается предугадать куда на этот раз придётся любовный поцелуй. Эта сладкая пытка распаляет Николая, вынуждая думать о разных непотребствах, которые можно было бы воплотить прямо сейчас. В таком положении они оба видны в отражении зеркала: растрёпанные, возбуждённые, движения пламенные, торопливые.       — Чего ты хочешь, яхонтовый мой? — мужчина ловит затуманенный взгляд в зеркале, — скажи мне, прошу тебя, — руки крепко обнимают хрупкую юношескую талию.       Коля, изловчившись, опирается о ближайшую стену и призывно выставляет зад, для убедительности упираясь прямо в пах мужчине. Ладони того спускаются к бёдрам, трепетно оглаживая ягодицы, подцепляют за пояс и спускают вещицу вместе с бельём.       — Отдайся мне весь, без остатка.       Слышится щелчок, и меж пленительно расставленных ног, нежно касаются прохладные пальцы, проникая внутрь. Гоголь дёргается, но сильная хватка на бедре не позволяет двинуться с места.       Пальцы внутри восхитительно оглаживают нежные стенки, растягивая, подготавливая к большему. Проникают глубже, отчего Николая, словно током прошибает. Он отчаянно стонет, выгибаясь навстречу.       — Да не томите Вы… — взвывает юноша. — Прошу… я уже не могу сдерживаться… — Коля жадно хватает ртом воздух, тяжело дыша от возбуждения.       Приятная наполненность вдруг сменяется прохладной пустотой, заставляя жалобно простонать что-то неразборчивое.       — Душа моя, знал бы ты, как соблазнительно сейчас выглядишь, — рокочат в ответ, целуя трогательно выступающие позвонки. Одним слитным движением входя в юношу.       Горячее тело наваливается сверху, закрывая от чужих глаз. Его берут прямо у стены в театральном туалете. Его трахают, прижимая запястья к стене, удерживая от падения. Движения с каждым мгновением становятся всё резче, глубже, несдержанней, выбивая из писателя хриплые стоны. Они оба на грани, и застукай их кто-нибудь прямо сейчас, они бы не смогли остановиться, слишком поздно. Стоны заполняют небольшую уборную, шлепки обнажённой кожи становятся всё чаще. Яков прихватывает зубами загривок юноши, крепче сжимая ладонь на запястьях, и с тихим рыком достигает пика удовольствия, до крови прикусывая кожу на Николаевой шеи.       Движений, звуков, запахов становится так много и все они сливаются воедино, натягивая Николая, как напряжённую струну. Острая боль от укуса лишь приближает его к конечной точке.       Тяжёлое дыхание в затылок сейчас, кажется, самым родным на свете.       — Я так понимаю, — загнанно дыша, произносят позади, — театр мы теперь будем посещать чаще?       — Ну, почему же только театр? — улыбаются в ответ, оборачиваясь, чтобы ещё раз коснуться губами.       И правда, можно ведь и не только в театре, а где угодно. Пожалуй, эксперимент вполне себе удался.