Во всем виноват Пушкин

      Отвлекаюсь от игры на короткий сигнал уведомления. «Придешь вечером?»       На лице расцветает улыбка. Мгновенно отвечаю согласием и лишь после замечаю время отправки сообщения. Кажется, мне конец. «Почему не спишь?»       Хочется ответить «А ты?», но понимаю, что злить Доминанта равняется дополнительному ущербу, нанесенному заднице. Да и у него, как всегда, найдется объективная причина. Под конец семестра становится все больше бумажной работы.       Молчание затягивается. «Ясно. Только попробуй опоздать завтра. Пушкина отвечаешь первой».       Блокирую экран и нервно выдыхаю. Сохраняю миссию незавершенной и открываю ежедневник, завалявшийся на дне рюкзака. Ежедневник, который настоятельно рекомендовал вести Дима и про записи в котором я так успешно забыла.       И, между прочим, зря. Первой парой завтра стояла история русской литературы, на которую Дмитрий Александрович еще три недели назад задавал 5 стихотворений Пушкина.       Конечно же, я хотела начать учить заранее. И даже начала: выучила одно стихотворение и ещё два распечатала на принтере. Однако то день был слишком загруженный, то подруга позовет погулять… Сегодня, например, в игре удваивают награды за прохождения миссий.       Смотрю на часы: три часа ночи. В университет мне к 8. Опоздания Дмитрий Александрович не приемлет, может даже на пару не впустить из вредности. Остаётся 4 с половиной часа на зубрежку и полчаса на молитву.       Однако ближе к 5 утра мной овладевает сон. К этому времени мозг уже давно отказался воспринимать информацию, а все стихотворения смешиваются воедино. Естественно, проснуться вовремя у меня не было и шансов. В университет я забегаю сонная, растрепанная и с полным беспорядком в мыслях. Телефон показывает 8:03, когда я стучусь в аудиторию.       Дмитрий Александрович встречает меня хмурым взглядом и напряженным молчанием. Понимая все без слов, бросаю рюкзак за последнюю парту, достаю тетрадь и направляюсь к столу преподавателя, где стоят еще четверо таких же опоздавших. В аудитории гробовая тишина. Подруга, сидящая в этот раз поближе к преподавателю, посылает мне взгляд, полный сострадания. — Морозова, нам вас еще долго ждать?       Вздрагиваю от резкого тона и начинаю идти чуть быстрее. Протягиваю раскрытую тетрадь преподавателю, стараясь не смотреть ему в глаза. — Савельев, почему фамилии автора нет? — Ну, и так же понятно, что Пушкин… — Вписывайте, иначе не приму.       Нервными движениями Леша записывает автора в таблицу, в которой преподаватель расписывается в случае сдачи стихотворения. — Морозова, начинайте.       В целом, мне повезло, что я рассказываю первая. Так мне предоставляется возможность выбора стихотворения, чем я, конечно же, пользуюсь, начиная с того, что учила ещё пару недель назад.       Дмитрий Александрович — человек прагматичный. Он не любит, когда люди тратят его время впустую. Все работы принимаются только в назначенный срок, а опоздания строго караются. Я в принципе удивилась, что он читает лекции по 19 веку. Казалось бы, такому человеку, сплошь заточенному в рамки, больше бы подошел классицизм, с его строгими правилами и порядками. Дмитрий Александрович всегда приходит вовремя, в выглаженной рубашке. Он никогда не напоминает о домашке и всегда дает максимально подробное техническое задание. Его могли бы считать тираном, который тешит свое эго нападками на студентов, однако несмотря на всю строгость, Дмитрий Александрович был весьма справедлив и нельзя было упрекнуть его в предвзятости. Это тот преподаватель, который требует соблюдения заранее обозначенных правил и не выносит их нарушения.       Сдача стихотворений также была описана еще в начале семестра. Пять человек выстраиваются в шеренгу перед преподавателем, на столе перед каждым лежит раскрытая тетрадь, в которой содержится таблица с перечнем сдаваемых стихотворений. Один человек начинает рассказывать стихотворение, преподаватель останавливает его в любой момент и при успешной сдаче расписывается. Продолжает стихотворение уже тот студент, на которого укажет Дмитрий Александрович.       От страха у меня подкашивались ноги. Я никогда не любила рассказывать стихотворения, а в такой обстановке было ещё страшнее. К горлу подступала тошнота.       Обычно в глазах Вервельского я могу найти хотя бы намек на нежность, однако сегодня он непривычно холоден и отстранен. Если с первым стихотворением справились все пятеро, то на втором в тетрадях стали появляться прочерки, вызывая раздражение преподавателя. Я же провалила третью, четвертую и пятую возможность сдать стихотворение, чем заслужила неодобрительный взгляд прищуренных глаз. Однако на мою неподготовленность преподаватель промолчал. Зато сделал замечание моему неразборчивому от недосыпа почерку: — Морозова, еще раз увижу эти каракули, принимать не буду.       Когда я села за парту, мне захотелось расплакаться. В тетради — три прочерка, что не может привести к чему-то хорошему сегодня вечером.       После окончания приема стихотворений Вервельский продолжает семинарское занятие в виде обсуждения «Маленьких трагедий» Пушкина. В нем я не принимаю участие, потому что пребываю в чересчур расстроенных чувствах.       Дмитрий Александрович даже не смотрит на меня, полностью отдавая себя процессу. Пары ведёт он, конечно, интересно. Это не скучный допрос студентов. Вервельский заставляет глубже проникать в произведение и реально вдумываться в его смысл. Однако сегодня я не готова участвовать в обсуждении и даже слушать его обычно интересные высказывания.       Пара заканчивается вровень со временем. Я торопливо сбегаю из аудитории, боясь даже краем глаза взглянуть на преподавателя. Через пару минут мне приходит сообщение. «18:00»

***

      В 17:59 я стою у его двери. В груди клокочет страх.       Ровно в 6 дверь открывается. Дима встречает меня с объятиями, но я чувствую себя виноватой и отстраняюсь. — Ты ела?       Опускаю голову и бормочу отрицательный ответ. Кусок в горло не лезет с самого утра. Дима заставляет меня посмотреть на него и разочарованно вздыхает. Мне больно от того, что я опять его расстроила. — Идем на кухню.              С Димой мы познакомились на собрании литературного клуба в прошлом году. В тот вечер мы обсуждали французскую классику, горячо любимую мной. Дима же оказался очень осведомленным, рассказывал про явления эпохи, повлиявшие на литературный процесс, много шутил и спорил по поводу персонажей. Мы ещё пару раз виделись на еженедельных встречах, прежде чем он позвал меня на свидание. Он был таким галантным, заботливым и нежным, что я чувствовала себя героиней романов.       Мы встречались пару месяцев, когда я стала замечать нашу разницу в 8 лет особенно сильно. Дима был собранный и организованный, в то время как я — чересчур эмоциональная, непунктуальная и неаккуратная, что постоянно приносило мне проблемы.       А потом я пересеклась с ним в своем университете. Абсолютно случайно, в коридоре, когда прогуливала пару по скучной диалектологии с подругой. Я сначала не поняла, почему Диана так испуганно посмотрела на него. И вот тогда я узнала, что мой любимый Дима — один из самых строгих преподавателей на моем факультете.       Вечером он мягко журил меня за прогул, а я нагрубила ему, сказав, что не все такие идеальные, как он. И вот тогда Дима стал для меня Доминантом. Сильной рукой, которая направляла, помогала стать организованнее. Он попросил написать ему сферы, которые я бы хотела, чтобы он контролировал. И конечно же, учеба была одним из главных.       Во втором семестре второго курса Дима стал для меня Дмитрием Александровичем. И здесь контроль над моими успехами и промахами для него упростился. Сейчас я вяло жевала гречку. Мне не терпелось быстрее искупить свою вину, а этот дурацкий ужин лишь ухудшал положение. — Как доешь, иди в спальню. У тебя будет 10 минут на повторение, — холодный голос Доминанта заставляет что-то внутри перевернуться. Я молча подчиняюсь приказу.       На столе в спальне меня ждали листы со стихотворениями. Я принялась их судорожно повторять, однако поток бесконечных мыслей заглушал все попытки запомнить строки.       Окончанием времени послужил хлопок двери. Я сразу же отложила листы и стала ждать приказ. — Раздевайся. Животом на стол.       Командный голос Доминанта заставляет колени трястись от предвкушения. Хоть я умом и понимала, что меня ждёт наказание, а не поощрительная сессия, тело реагировало возбуждением.       Быстрыми движениями я сняла одежду и легла на столешницу. Смущение овладело мной — слишком открытая поза перед одетым Домом. Я готова уже была изнывать от переполнявших ощущений, но Верхний все медлил, словно упиваясь моим стыдом… До ушей донесся звук снимаемого ремня. — Почему я тебя наказываю?       Я вздыхаю, от смущения не произнося ни слова.       Обжигающий удар ложится на правую ягодицу. — Я жду. — Я допоздна играла в компьютер, из-за этого опоздала и не подготовилась к занятию как следует.       Ремень еще раз касается обнаженной кожи. — А еще я снова отложила выполнение задания на конец срока, — добавляю, краснея от смущения и злости на саму себя.       На этот раз слышу довольное мычание. — Будешь рассказывать стихотворения. Расскажешь хорошо, остановлюсь на 30 ударах. За каждую ошибку будешь получать еще 3 и начинать заново. «К Чаадаеву».       Не дожидаясь моего ответа, Верхний ударяет по ягодицам, заставляя судорожно выдохнуть. — Мне долго ждать?       Медленно начинаю рассказывать стихотворение, стараясь не отвлекаться на обжигающие шлепки. Однако очередное касание ремня сбивает с мысли, когда до конца стихотворения остаётся совсем чуть-чуть. — Заново.       И прежде, чем я успеваю произнести хоть слово, на меня обрушиваются три удара подряд. Втягиваю воздух через плотно сомкнутые зубы и продолжаю.       После «К Чаадаеву» Доминант даёт минуту на то, чтобы перевести дыхание. Он нежно касается горящей кожи, слегка поглаживает ягодицы. Хочется большего, но вряд ли сегодня мне позволят кончить. — Продолжай.       Следующее стихотворение я рассказываю быстро, чем заслуживаю нежное прикосновение к щеке.       Однако «Анчар» становится для меня пыткой. Я ошибаюсь чуть ли не в каждой строфе, раз за разом начиная заново. Слезы боли и обиды застилают глаза: ягодицы жжет, а мысли путаются все больше. — Успокойся, — строгий голос становится чуть мягче.       Дмитрий Александрович позволяет мне немного отдышаться. Я выравниваю дыхание и тихо благодарю Верхнего: — Спасибо.       Не отвечая, Дом продолжает меня пороть. Особенно болезненные удары приходятся на место, где ягодицы перетекают в бедра. Я не сдерживаюсь и вскрикиваю практически на каждом ударе.       Последнее стихотворение рассказываю, рыдая от боли. Когда завершаю строчку, меня бережно обхватывают и поднимают с холодной столешницы. Вервельский укладывает меня на кровать, накрывая мягким одеялом и целуя заплаканное лицо. Он аккуратно обнимает, позволяя уткнуться носом ему в ключицы и поглаживает по спине, утешая. — Спасибо, — мой голос дрожит, но я улыбаюсь. — Ты молодец. Но больше так не делай. — Постараюсь. А можно завтра не приходить? Дима недовольно цокает, а я засыпаю в любимых объятиях.