Приютить на пару дней

Последствия нападения и последующего уничтожения Лазурного Льва были почти ужасающими. Да, они все расслаблялись, бегали по пляжу и Укун даже начал думать, что, наверное, стоит уже в конце концов перестать держать этот образ того, что они с Маком – непримиримые враги и ведут всегда войну между собой. Домик разрушен. Там не осталось практически ничего. А так хотелось свалиться на кровать после всего этого. ЭмКею, Мэй, Ред Сану, да даже Маку есть куда вернуться и где отдохнуть, а ему теперь нет. Он решает поискать Шестиухого где-нибудь, после того, как они говорили на пляже, он его что-то потерял из виду. А сам Шестиухий ходил где-то вдалеке и с удовольствием ел то мороженое, которое дал ему Сунь днем. Он от скуки пялится на свое отражение в воде. Водная гладь спокойна, она давно успокоилась после активного нападения активных детей и даже взрослых. И ему правда было куда вернуться, достаточно захотеть, как он провалиться под любую поверхность и окажется у себя в доме, в своей уютной темной комнате. Кроме того, что он имел место, куда вернуться, он так же имел так много дел, которые, казалось, он никогда не закончит. Иногда понаберешься прокрастинации, пока сидишь в пустующем и еще живот домике Царя Обезьян, и тоже подумаешь, что, а, ну их, эти заботы, эти проблемы, потом он их решит. От мороженого на языке оставался приторное послевкусие, но это можно было есть. Только вот он посчитал, что палочка все же будет повкуснее мороженого. За нее он и принимается. Укун быстро находит его, золотое зрение штука полезная. Он приближается, не пытаясь скрыть свое местоположение, Шестиухий на то и Шестиухий, что услышит даже дуновение ветерка из за далёких далей. Он удивлен видеть в его руках то самое мороженое. Он думал, что Мак не примет вообще ничего из его рук, особенно после того, в какие воспоминания ему с ЭмКеем пришлось отправиться, чтоб только вызволить Царя из этого треклятого свитка. Он стоит рядом, не зная, как начать разговор. А его, вроде, он и не планировал начинать, что он, попросит Мака, прости Господи, найти ему место для ночлега? Да нет. Мак невозмутимо поднимает голову на пришедшего Укуна. Он смотрит не то что бы безразлично, не то что бы с проявлением каких-либо эмоций. Просто смотрит. Палочка во рту так и висит изо рта. —Чего палку-то ешь? Бобрик. — Укун усмехается. — У меня ещё осталось. Хочешь – дам. — он не может сдержать улыбки от прозвища, которое только что дал Маку. Надеется, что это не будет его задевать и он не сочтет это за попытку обидеть. И так уж больно много обид между ними. —Я подачки от самого Царя Обезьян принимать не собираюсь. — он снова отворачивается, засовывая погрызенную палку в рот. Укун пожал плечами. Это было слишком очевидно. —Днем ты все же принял от меня "подачку". — он понимает, что все было сказано с сарказмом, но он уже, скорее всего, более, чем привык. Слова остаются без ответа. Разговор не получится и он, наверное, проведет ночь тут, один. Пока Мак ещё не ушел стремительно и не пропал в своей тьме, он все же сказал ему: —Спасибо. Ну, что вызволил меня оттуда. — ему немного так трудно говорить такое, пережив все во второй раз. Мак скептично усмехается. Когда это он в последний раз слышал от Укуна благодарения или искренние извинения? —С чего бы самому Царю благодарить обычного смертного? Сейчас эти слова даже приобретают новый смысл. —Да вот... — Укун тоже усмехается, иначе. Как-то усмешка звучит скорее грустно. — Ну, знаешь, ошибка "молодости", все дела. И ты отправился именно вместе с ЭмКеем, не отправив его одного. За это и благодарю. Да и не такой уж ты и обычный, — он раскидывает ногами песок от какого-то смятения. —Почему ты пришел именно ко мне и завел такой активный разговор, а не к остальным пришел, когда они еще тут были? Выпрашиваешь, небось, что-то? — он смотрит на него с неким подозрением, ибо слишком уж это подозрительно. —Да если бы и выпрашивал, то это бы являлось скорее невозможным. — Укун взглянул на Мака, пересекаясь с ним взглядами. Хвост у него так безвольно опущен. — Просто захотелось. Да и если бы мы были в другом месте, я бы кое-что другое сказал. Пока тут кто-то может и уши погреть, — он усмехнулся снова. Ни в коем случае не намек на шесть ушей Мака. Молчание. Каждый смотрит, как пляж опустевает до самого конца, как тут на нем остаются только они одни. —Знаешь, не в моей привычке так говорить, но мне... Стыдно. Ох. —За что именно, если не секрет? Никогда бы не подумал, что тебе будет стыдно за что-либо. — и он так спокойно идет к месту, где расположился еще днем. На самом деле Шестиухий очень удивлен такому заявлению, но ведет себя так же невозмутимо. —Да за все. За то, что и исправить-то толком не смог, при всей своей силе. — Укун идёт вслед за Маком, словно это он его тень. — Мне тоже самому не верится. — он опускает голову вниз. Мак повернулся, останавливаясь, подозрительно глядя на него. —Это на Укуна, что я помню, не похоже. Что тебе нужно? Я же тебя слишком хорошо знаю, Сунь, да еще и очень давно. Ты явно подлизываешься. Укун смеётся, поднимая голову. Его читают, как раскрытую книгу, от и до. —Неужто ли ты можешь дать мне какой-то дом на пару дней? Нет. Мне и смысла нет это выпрашивать. Просто в конце концов мне надо было выразить благодарность, ведь если бы не ты, я бы остался в той бамбуковой дощечке на всю свою вечную жизнь. —Ты же понимаешь, что я ходил там просто для того, чтоб проследить за ЭмКеем? И раз уж на то пошло, то благодари Тенга, а не меня. Или ЭмКея. —Ну, может и просто так. Но твоя улыбка, честно, внушила ещё больше доверия тогда. — Укун не врёт, в таком он врать не будет. — Я к чему привести-то хотел в итоге, не к дому вообще... — он, кажется, собирается с мыслями. — Может, прекратим эту вражду на людях, да и не только? Мак с очень большим сомнением смотрит на него. Глубокий вдох. Он правда видел, чуть ли не своими глазами, что дом Укуна полностью и безвозвратно разрушен, там даже осталась вмятина. Вот ему и не куда деться. Не будет же он ночевать на пляже, где ночью становится холоднее и менее приятно, чем днем, под ярким палящим солнцем. —Ладно, так уж и быть, собирайся. Укун был искренне рад. Будь он, как ЭмКей, то вскрикнул бы громкое "УРА!", но его радость можно увидеть даже по наконец ожившему хвосту, который замотался из стороны в сторону. Может, это шанс наконец, после столького времени, говорить так, как раньше. —Мне и нечего собирать, — он улыбается. Все, что на нём, оно так и осталось, остальное уничтожено. Шестиухий собрал все свои вещи и ступил вперед. Под ним оказалось темное, как смоль, пространство, в котором он исчезает за долю секунды. Под Укуном возникает точно такое же и он оказывается в том самом доме Мака. Знакомые стены темной комнаты. Он помнит, как в первые тут оказался. Тогда еще не было стремления бросить вызов Небесам, да и порывов на создание некоего Братства тоже не было. И тогда, будучи еще совсем неопытным, еще не бессмертным, Укуну понравилась эта комната. Прошло порядка нескольких минут. Укун и Мак сидят друг перед другом полураздетые. Они давятся смехом, один смеется с вида другого, а другой со смеха первого. Они давно так не смеялись беспричинно, давно искренне не улыбались друг другу. Давно они не ели одну и ту же еду, не дерясь за нее, как за жизнь, давно не пили хотя бы воду, не плеваясь ею друг в друга. А сейчас они смеются просто так. Смех без причины – признак дурачины, да только они даже и не против сейчас чувствовать себя дураками. Потому что нет посторонних глаз, нет кого-то, кто спросит: "А разве вы не враждуете?". Кто вообще придумал, что если враждуете, то обязательно грызете друг друга до смерти? А, ну да... —Все, все, ладно... Ой, молчи, Укун... — Мак утирает слезы от смеха, выступившие после такого продолжительного веселья ни от чего. Укун еле сдерживается, чтоб не засмеяться снова. Он отворачивается и успокаивается. Пару минут они не смотрят друг на друга, потому что каждый чувствует, что если сейчас поднимут взгляд и пересекутся ими, то снова станут умирать со смеху. —А мне нравится с тобой, — наконец произносит Сунь, беря очередной персик с тарелки стоящей между ними. —Ладно, не буду врать, мне тоже, — Мак усмехается и тоже ест. Им хорошо. Может, прекратив они вражду раньше, еще с уничтожения Костяного Демона, то битва прошла бы гораздо легче и с меньшими потерями. Может, и дом бы тогда в сохранности был... Кто знает. —Кштати... — Укун вдруг тянется к Маку с персиком в зубах. Он так забавно каверкает слова с забитым ртом, что Мак даже смеется, повторяя за ним: —Что "кштати"? —Твои уши... Они долшны шветитшя... — Укун усмехается, чуть не роняя персик изо рта. Он протянул руки к ушам Мака и гладит их, чешет за ними и по ним. Шестиухий расправляет все свои шесть ушек и двигает ими, в блаженстве закатывая глаза. Уши и правда начинают светится, тремя разными красивыми цветами, он урчит от такого. По-детски милая и наивная сцена. Это умиротворяет их обоих: Мака, потому что приятно, а Укуна, потому что ему нравится свечение. Даже персик в итоге роняет на кровать, а он потом покатился вниз на пол. —У тебя персик упал, — Мак снова урчит, сидя и поддаваясь Укуну. —Я знаю, — а ему как-то его уши важнее, чем персик. Тем более таких у них много. Когда Укун закончил с почесываниями и размякший от удовольствия Мак падает ему на плечо, он улыбается. Ему нравится чувствовать себя ребенком. если так можно выразится. Затем Шестиухий наконец поднимается. —Делай так почаще, пожалуйста, — он смотрит на него расслабленно, будто влюбленно. —Как скажешь, — Укун улыбается ему. Недолгое молчание. Затем они синхронно тянутся друг к другу, к губам. Сливаются в поцелуе, таком нежном, переходящим в более глубокую и грубую его версию. Укун кладет свои руки на мягкие щеки Мака, а он свои ему на талию. В такой необычной позе они: Мак сидит, а Сунь нависает над ним, выгнувшись, льнет к нему. Что ими движет, непонятно, но потом выясняется после второго поцелуя. Страсть. Самая настоящая животная страсть. Поцелуи мокрые. Изо рта обоих рекой течет слюна, оставляя прочные тонкие нити между их губами во время секундных передышек. Во рту вкус персиков вперемешку с приторным вкусом неразбавленного напитка. Они даже в какой-то степени уже устали целоваться, но они все хотят и хотят, поэтому снова и снова сплетаются языками. Сунь садится на него, на его колени. Тут гораздо удобнее, чем полагаться на собственные колени. Шестиухий даже не против, наоборот, ему так нравится большею Руки сами стягивают с бедер Укуна оставшуюся повязку, лезет ловкими пальцами под ткань штанов. Царь снова чешет Мака за ушками. О, они снова светятся и переливаются, он всегда выглядел с ними так мило. Наконец они отрываются друг от друга, рвано дыша. Сунь ерзает, изнывает от желания и сам почти срывает с Мака оставшуюся одежду, вот так ему не хочется ждать ничего и никого. Шестиухому только вдоволь наблюдать, как Укун с таким яростным и хитрым видом раздевает его и помогает ему раздеться самому. Вот и получается, что каждый снова занят не собой, а друг другом. Ох, как же много в этот вечер упомянуты всевозможные версии этого "друг друга". Они уже раздеты. Они ласкают друг друга снова и снова, прижимаясь телами все больше, словно хотят стать одним телом. Мак прицепляется к его шее и оставляет на ней следы от укусов, не один, не два, не три, а больше, намного больше. Он стонет от этого, не закрывая рта даже рукой. На нетронутом теле Царя следы еще ярче, чем могло бы показаться. Им как-то обоим все равно, кто и когда увидит укусы, сейчас им все равно почти на все, кроме наслаждения друг другом. Укуна стаскивают с колен и переворачивают на спину на кровать. Тот извивается и снова смотрит на возбужденного Мака. Тот с хищным взглядом смотрит на него в ответ, затем целует и в процессе закидывает его ноги себе на плечи. Растяжка их обоих позволяет без всякой боли и дискомфорта сделать это. Первый толчок внутрь Укун чувствует буквально через пару секунд, когда они даже не разорвали поцелуя. Он стонет в поцелуй, не в силах сдерживаться, хватается руками за шаю Мака, закатывая глаза. Шестиухий обвивает своим хвост хвост Царя и весь такой довольный, отстраняется. Он не дает Укуну держаться за себя, будто издевается. Но Укун не считает это за издевку, ибо ему все же есть за что ухватиться. Он сжимает простыни с громким протяжным стоном, когда Мак входит глубже, придерживая его ноги на своих плечах. Давая привыкнуть, он продолжает. Это пока он дает ему поблажку и наслаждается не такими уж и громкими стонами – Укун может громче. И он с легкостью добьется этих стонов погромче. Укун выстанывает имя Шестиухого, когда тот входит до упора. Кажется, за всю свою бессмертную и вечную жизнь, он так и не занимался таким ни с кем. Но ему даже нравится тот факт, что он снизу, а не сверху. Потому что Мак делает все это настолько умело и хорошо, что тут даже самый "активный актив" будет очень даже рад оказаться под Маком. Он быстро набирает темп. Он не начинал с медленного, наоборот, он уже на быстром. Под громкие, протяжные стоны, он улыбается. Сунь выгибается и извивается под ним, как змея, цепляясь за простыни, будто они ему в чем-то помогут. Укун кончает быстрее, чем толчки переходят на уровень бешеных. Он и так сдерживал себя, поэтому столь долгожданная разрядка была очень кстати. После этого один резкий толчок и Мак начинает буквально вбивать Царя в кровать, заставляя почувствовать новую волну возбуждения и удовольствия. Укун просит. Просит, чтоб Мак коснулся его. Как пошло и грязно это звучит, как развратно и непристойно, что не поддаться и не прикоснуться к нему, раскрепощенному, заляпанному собственным семенем, ну просто невозможно. И Шестиухий трогает, держит за бедра так сильно, как только можно, до красных следов. Наконец, вбившись в "ту самую" точку, они снова изливаются, одновременно, со стонами. Укун в них уже давно задохнулся, а Маку просто трудно перевести дыхание. Они оба падают на кровать, обессиленные, но такие до ужаса счастливые. Завтра как-то плевать, куда надо будет идти и вставать. Они не встанут и просто пролежат так, обнимая друг друга. Им хорошо, никто не может оспорить этот факт.