Кисет

      Карасёв задумчиво пошарил по карманам в поисках кисета. Недовольно вздохнул — оставил, кажется. Или потерял… Жаль, если так: это был подарок. В любом случае, курить до ужаса хотелось — а нечего…       Удивительно, что живы остались. Сержант Кислов уже не глядел с укором — скорее с какой-то почти отеческой печалью. Соколов чистил винтовку, не поднимал глаз и удушливо молчал. Сашка сидела, низко опустив голову, и тоже молчала.       Изуродованное тело Володи Синцова до сих пор стояло у всех перед глазами. Он едва успел понять. Так и остался: неспокойный, с приоткрытым от удивления ртом и нахмуренными бровями.       И именно тогда, наверное, Карасёв понял: смерть — страшно. Как ни храбрись ты, как не уверяй себя в том, что это благо — умереть, защищая Родину, — всё равно страшно. Страшно, что в один день Наденька, радуясь очередному его письму, развернёт заветный треугольник и — всё. Страшно, что Вадик, ещё совсем маленький, не знающий, кто такая эта загадочная «по-хо-рон-ка», над которой мама льёт слёзы, останется без отца и потом, когда всё это закончится — а оно закончится, обязательно закончится, Карасёв знал, — не вспомнит ни лица его, ни голоса. Страшно, что к смерти нельзя быть готовым.       Соколов отложил перепачканную тряпку, прочистил горло, словно собирался что-то сказать. Но продолжал молчать — не решался. А сам весь — статуя. Бледный, монументальный, за одно это утро будто постаревший сразу на пять лет. Только прядь волос, переливаясь золотом на майском солнце, живо выглядывала из-под пилотки, нет-нет и покачивалась в такт ветру с озера. Да и что говорить? Война — дело нехитрое. На войне всегда умирают — просто до этого смерть была где-то далеко. Теперь и к ним заглянула. — Да-а, Сашка, — на выдохе протянул Кислов — не столько с целью утешить, сколько от нужды сказать хоть что-то, — тяжело вам, девчатам-то, на войне. И нам-то тяжело, а уж вам…       Сашка подняла на него тусклый туманный взгляд, кивнула — не поняла даже, что сказали. Потянулась было поправить пилотку чёрной от копоти ладонью, и то по инерции, — а пилотки-то и нет. Посеяла, дурёха, когда от фрица пряталась по лесу…       Карасёву было её жалко. Просто по-человечески — жалко. Молодая ещё совсем, лицо — детское, круглое, и глаза такие же. И школы окончить не успела — война. — Как же теперь? Без Синцова? — прошептала Сашка, нервно расправляя на колене порванную по подолу юбку. О себе она не волновалась — для неё, нынче сироты, всё без разницы… — Выходит, так, — пожал плечами сержант.       Никто друг на друга не смотрел. Это Синцов умел своими разудалыми выходками мигом всех развеселить: и спеть, и сплясать, и анекдот какой рассказать, — сейчас его не было. И не будет уже никогда — осознание этого особенно больно резало по сердцу. А кто он, спрашивается, им был? Так, сослуживец — почти чужой человек…       Только этот чужой человек волновался о Сашке, как о младшей сестре, и к остальным относился, как к любимым братьям: всем делился, учил тому, в чём не смыслили…       Карасёв ещё раз оглядел всех. Соколов неожиданно резко поднялся, покачнулся с непривычки и — ушёл. Нетвёрдой походкой, на почти не гнущихся ногах. Кислов только махнул рукой — пускай, мол, идёт, отдохнёт маленько. А сам неторопливо закурил (Карасёв уж просить не решился: старшине нужнее) и встал, высматривая что-то вдали. — У тебя, Петька, детишки-то есть? — спросил он. Опять — просто чтобы не было неловкой тишины. — Сын, — кивнул головой Карасёв. — жена с ним осталась в Москве…       Помолчали. Только тогда Карасёва что-то отпустило. Он впервые за день в полной мере осознал что это такое — быть живым: ощутил, насколько густой и свежий был воздух, услышал, что где-то кричат птицы, что волны бьются о берег едва-едва… — А у вас, товарищ сержант? — поинтересовался он. — Да что уж там, — горько усмехнулся Кислов. — Была жена — ушла к телефонисту… И дочь, Танечку, с собой забрала. Живы ли — бог знает…       Привидением сидела на бревне Сашка. У неё больше никто ничего не спрашивал — и так всё знали. И что младший брат погиб, и отец, и что мать с горя покончила с собой, не подумав о живой дочери… — Да-а… — вздохнул Карасёв. Огляделся. Заметил одинокую фигуру Соколова за деревьями на берегу. Под тяжёлым взглядом сержанта двинулся в его сторону — не быть же ему там вечность одному!       Соколов, видимо, до его прихода ходил туда-сюда в беспокойстве — глина сохраняла следы сапог. Подошедшего Карасёва он тоже заметил не сразу; а, заметив, весь с опаской подобрался, отошёл поближе к дереву, чтобы спина была закрыта, — Карасёв давно приметил у него эту странную привычку, — и на ресницах у Соколова блеснули слёзы — тихие, почти незаметные. Как роса.       А выражение лица у него было всё такое же задумчиво-печальное, как у святых на иконах.       Карасёв прислонился к соседнему дереву, не без какого-то почти легкомысленного наслаждения ощутив в плечах накатившую усталость. Соколов вздохнул и заговорил первым: — Хорошо сейчас.       Карасёв, чувствуя себя невозможным идиотом, глупо поддакнул — ей-богу, как болванчик… Неожиданно для себя ляпнул: — Я когда с Надей, женой моей, познакомился, вот так же было… Тепло, всё цветёт — красота!       И — замолчал. Но, расценив заинтересованный взгляд и слегка склонённую набок голову как сигнал, продолжил: — И сын у меня потом родился тоже весной. Когда цвела сирень перед домом… — У меня соседка сирень выращивала, — вздохнул Соколов. На его губах заиграла тень улыбки. — Ребятню во дворе с веником гоняла, чтоб не ломали. — А потом что? — осторожно спросил Карасёв. — А потом, ещё до войны, она уехала к двоюродному брату на Селигер. Больше я её и не видел…       Соколов, будто что-то вспомнив, зачем-то начал шарить по карманам. И… достал его, Карасёва, кисет. Не глядя, протянул со словами: — Ты обронил, когда мы завтракали… Весь день хотел вернуть.       Неровная надпись «Привет герою фронта!» теперь казалась Карасёву едва ли не самым чудесным, что только есть на свете. Скомканно поблагодарив, он закурил, предусмотрительно отойдя подальше от Соколова и поближе к воде. Её шум успокаивал, а вкупе с куревом приносил нервному, истерзанному сердцу долгожданное расслабление.       «Наденька бы, наверное, расстроилась», — подумалось Карасёву. Он всё ещё неверяще держал кисет.       Может, однажды он вновь увидит цветущую сирень и поговорит с Соколовым о какой-то ерунде — но это всё потом. Всё потом. Сначала — покурить.