***
9 июня 2023 г., 17:30
***
— Чонгук, я не смог… — выпалил Тэхен, виновато сведя брови, сразу же, как только распахнул входную дверь. — Что?.. — осознание приходило слишком медленно, даже светящаяся счастьем улыбка еще не успела раствориться на губах. Тэхен опустил взгляд в пол и отступил чуть в сторону, чтобы пропустить ночного гостя внутрь квартиры. Естественно, ему не нужно было, чтобы соседи услышали хоть что-то из этого разговора. Как, впрочем, и всегда. Чон Чонгук ни разу за все полгода не удостоился и мимолетного проявления чувств там, где их могли заметить. Знакомы они были гораздо дольше. Семь лет назад они поступили на один факультет. Тогда лица пятидесяти новых одногруппников Чонгук запоминал с трудом, имена путались в голове, а от лабиринтов непостижимо огромного учебного корпуса двоилось в глазах. Единственный опознавательный знак, за который уцепился взгляд первокурсника, приехавшего из небольшого городка на учебу в мегаполис, — выкрашенная в пепельный цвет прическа одного из одногруппников. Чон выискивал ее в толпе и следовал за ней, чтобы найти нужную аудиторию, следовал, как за маячком, указывающим верное направление. Неделю спустя он узнал, что владельца этой выделяющейся прически звали Ким Тэхен, и, кажется, именно с того момента, как он узнал имя, начался его мучительный период ожидания длиной в семь лет. Его маячок горел в любую непогоду, даже в разгар сессии. Когда всех вокруг беспощадно штормило, он улыбался и задорно подбадривал тех, кто попадал в поле зрения. Чонгук наблюдал за этим со стороны. Долго. Очень долго. Наверное, до середины второго курса он просто вился где-то неподалеку, так и не решаясь поплыть на свет. Чонгук не был задротом, трусом, ярым интровертом, социофобом или что-то в этом роде, по крайней мере, к таким людям он сам себя не причислял. Но пока все вокруг безропотно шли на горящее теплое свечение Кима, его что-то тормозило, вызывая внутри тихую предупредительную тревогу. А затем случился общий проект. Они с Тэхеном допоздна обсуждали его детали… Нет, проект они обсуждали минут пятнадцать, а затем разговор унес их куда-то совершенно в другие просторы. Чонгук впервые тогда с таким умиротворением дрейфовал на волнах затянувшейся беседы и еще сам не понимал, что уже двинулся навстречу притягательному свету. Проект они сдали, а разговоры продолжались. Снова. И снова. И снова. «Мой лучший друг» — так Чона представил Ким какому-то старому знакомому спустя полгода в шумном баре, в который они завалились по случаю очередной успешно закрытой сессии. И этот статус должен был звучать бесконечно почетно, учитывая, сколько у Тэхена в принципе было друзей, приятелей и знакомых, но в тот момент для Чонгука это прозвучало, словно приговор. Еще полчаса его потом тошнило в уборной того же бара, пока его маяк обеспокоено скреб короткими ногтями хлипкую дверцу туалета, приговаривая, что хочет помочь. Помочь он тогда совершенно ничем не мог, снаружи мужского туалета стояла его тогдашняя девушка, а тошнота от осознания обреченности собственных чувств не лечилась абсорбентами. Еще год спустя они знали друг о друге буквально каждую деталь. Каждый понедельник они встречались у ворот университета перед началом учебы. Чонгук то прятал шею от ледяного ветра в вороте пальто, то держал над их головами широкий зонт, то щурился от слепящего солнца, но никогда не двигался к корпусу первым, пока Тэхен не докурит свою утреннюю сигарету. Каждый вторник они в долгом перерыве между пар нарушали покой пустой университетской библиотеки. И, хоть ни одну из взятых книг они тогда не прочли, их названия и темы они обсудили вдоль и поперек. По средам Тэхен всегда отпрашивался с последней пары и спешил на занятия по бальным танцам, к которым его пристрастила одна из его бывших. Чонгук уходил с пар вместе с ним. Первое время он говорил, что у него в этот день тренировка по боксу, а потом действительно записался в спортзал и поставил тренировки на это время. Четверги были их временем смутной молодости. В этот день пары заканчивались около девяти вечера и настолько сильно давили на мозг, что тот требовал разрядки. Они прошерстили, казалось, все бары города, знали, когда закрывается один и до скольких работает другой, выстроили собственный маршрут. Чонгук ненавидел четверги. В эти дни вокруг них было особенно много народа. Он, конечно, вливался во взбудораженное веселье вместе со всеми, но где-то внутри себя очень тихо и незаметно для остальных глухо порыкивал, мечтая, чтобы их с Тэхеном и алкоголем, наконец, оставили наедине. Но пятницы были еще хуже. Не все. Некоторые были самым лучшим временем. По пятницам они залипали в экран телевизора в квартире Тэхена, которую тогда снимали ему родители. Если бы у Чонгука не было гордости, он бы напросился жить на диване в гостиной, лишь бы не возвращаться в общежитие, лишь бы не терять свет своего маяка и на миг. Но гордость у Чонгука была, а Тэхен и сам ни разу этого не предлагал. Одной из причин этому было то, что эти пятничные киновечера довольно часто разделяли с ними девушки Кима. Иногда Тэхен вызывал им такси и провожал до машины, а иногда они оставались на ночь… Не всегда, но Чонгук оставался тоже. Какие-то из этих раз он провел в туалете квартиры Кима, выворачивая наизнанку свой желудок, а затем утром списывал это на перебор с алкоголем при просмотре фильма. В другие моменты он, лежа на диване в гостиной, вылавливал среди стонов возбужденный тембр Кима и позорно надрачивал себе, жмуря глаза, будто так этого никто не увидит. А еще были случаи, когда он душил свой еще более позорный плач в подушку, со всей силой зажимая уши руками. Не то чтобы он прям плакал, скорее это было похоже на мучительный вой со скупыми одиночными слезами, но мужества это совсем не добавляло. А затем наступали субботы. По субботам Тэхен готовил завтраки. Вкуснее этих пригоревших яичниц Чонгук в жизни ничего не ел. А еще по субботам Тэхен вставал намного позже обычного, ленился даже причесываться и мог в одном нижнем белье расхаживать по квартире, вытягивая свое изящное тело танцора в обворожительных потягиваниях. Его «лучший друг» при этом кусками проглатывал приготовленный завтрак, бессовестно залипал и тихо ненавидел каждую из девушек, которая могла в этот момент подойти и поцеловать Тэхена, прижимаясь к его оголенному торсу. Нет, Чонгук и сам не придерживался целибата, у него были партнеры. Однажды, когда они пошли с Тэхеном в бар, и тот ушел в обнимку с какой-то девушкой, Чонгук нашел себе пепельного блондина и раскрутил его на свой и его первый анальный секс. Опыт был отвратительный. Во-первых, тот блондин орал и ойкал от каждого маленького движения. Во-вторых, несмотря на все попытки Чонгука подстроиться, выглядело это как неумелое хоумвидео девственников. В-третьих, несмотря на цвет волос, это был не Тэхен. Со временем первые два пункта отпали, но третий так и остался причиной тотального неудовлетворения. Все, кого Чонгук мог иметь, были не Тэхеном. А затем наступали воскресенья. Воскресенья Чонгук ненавидел еще больше, чем четверги и пятницы. По воскресеньям его маяк не светил вовсе, отмокая после тяжелой недели в одиночестве в своей квартире. В таком режиме они и закончили университет. Чонгук устроился в престижную фирму и уже через полгода возглавил свой отдел, Тэхен тоже нашел применение своим навыкам коммуникации и отбил должность в крупной компании. На привычный распорядок их недели это не особо повлияло. Все еще раз в неделю Чонгук ранним утром ждал, когда Тэхен докурит, стоя теперь у его подъезда, все еще раз в неделю они выбирались в бары, смотрели фильмы, обедали, завтракали. Все еще «лучший друг» смотрел на чужие поцелуи и тихо жал скулы. Изменилось все полгода назад. Чонгук тогда уже пару месяцев встречался с одним очень добрым и милым парнем по имени Джунг, который, казалось, видел в нем воплощение идеала. Идеальным Чонгук не был, но то, как на него смотрели горящие глаза, то, как жаждали его внимания, участия и нежности, для него было чем-то новым. Впервые он почувствовал, что, возможно, жить можно не только Ким Тэхеном… Тэхен же тогда уже около года встречался с одной девушкой, ухаживал за ней, как за всеми остальными, галантничал, словно английский джентльмен, — создавать красивую картинку он умел. А потом в один из киновечеров, когда его девушка отправилась домой, он раздосадованный вернулся после того, как проводил ее до такси и то ли в нем заиграл выпитый джин, то ли реальные переживания по поводу его отношений, но он поднял тему, которой они с Чонгуком практически не касались. Как выяснилось позже, та девушка стеснялась своих критических дней и поэтому отказалась остаться на ночь, но в ту ночь «лучшие друзья» об этом не знали. Ким переживал, что портит что-то с той, с которой стал задумываться о семье, а Чонгук сдерживал рвотные позывы, успокаивая его и опираясь на свой опыт человеческого взаимодействия. Впрочем, рвотные позывы прошли в тот же миг, как случился их первый поцелуй. Кто был его инициатором, и какого хера он вообще произошел, сказать было сложно — у обоих концентрация джина в крови, наверное, превышала количество гемоглобина. На поцелуе все и закончилось, а на утро Тэхен готовил свою привычную пригоревшую яичницу, облачившись в спортивный костюм. После этого случая они не виделись и не говорили неделю, что было самым долгим периодом их затишья за все время тесного общения. Даже во время каникул в университете они созванивались каждый день, а теперь будто объявили молчание на всех частотах. Первым нарушил эту тишину Тэхен. Он написал сообщение, в котором приглашал на очередной пятничный вечер кино. Чонгук ничего не ответил, но через день в назначенное время стоял на лестничной клетке перед нужной дверью. Ким был его маяком, его светом и несмотря на то, что внутри все трубило об опасности, он поддавался и плыл к мерцающему огню. Новый фильм в ту ночь они так и не посмотрели. Зато Чонгук детально рассмотрел каждую впадинку, выпирающую вену и родинку на теле Тэхена. Рассмотрел, попробовал на вкус и поцеловал. В спальне Кима было темно, но сам он светился в руках Чонгука так же ярко, как сотрясался в оргазме. Чон знакомил его с анальным сексом с такой нежностью, которой раньше за собой никогда не замечал. Именно Ким в тот вечер дал зеленый свет… Зеленый, голубой, все цвета радуги выдал, сообщив, что постарался себя подготовить, и первым притянувшись в поцелуй. Чонгук же с дрожью в руках и туманным счастьем в голове был так осторожен, словно одно неправильное движение — и он навсегда потеряет из виду горящий маяк. Но в ту ночь он его вовсе не потерял, а подплыл, казалось, максимально близко и глубоко… Утром Тэхен готовил яичницу. На его шее, спине, талии и бедрах были неопровержимые подтверждения реальности прошлой ночи. Аккуратные безболезненные метки, которые расставлял Чонгук, будто пытавшийся заякориться, притягательным узором признавали произошедшее. И, если под покровом ночи Чон еще не до конца верил, что ему все это не снится, то теперь осознание улыбкой расплывалось на губах. По кухне разносился привычный запах пригоревшего завтрака, взлохмаченная после сна пепельная шевелюра Тэхена была в шкодном беспорядке, и только на его теле помимо привычного нижнего белья были теперь и метки, принадлежавшие только Чонгуку. Это было первое утро, когда Чон чувствовал, что, наконец, именно он имел право притянуться, прижаться всем телом и жадно, но ласково поцеловать эти мягкие губы. Его маяк как-то смешливо хмыкнул, но на поцелуй коротко ответил, а затем поставил на стол тарелки с завтраком, упал на стул и лениво потянулся, будто невзначай приглашая на ужин в ресторан. Это могло бы быть самое лучшее субботнее утро, перетекающее в первое официальное свидание, но затем Тэхен добавил, что на ужине будет его девушка. Именно так. Именно за завтраком в солнечную субботу после невыносимо чувственной и трепетной ночи Чонгук узнал, что его не выбрали, а опробовали. Тэхен не собирался выбирать Чонгука. Он даже об этом не думал. Он думал, что для Чона, который за время их знакомства безболезненно сменил нескольких партнеров, это не будет иметь никакого значения, а самому Киму просто было комфортно удовлетворить свой интерес именно с «лучшим другом», который «его поймет и не будет зацикливаться». Еще тогда… Черт возьми, еще тогда нужно было сказать, что Чонгук не понимает, что Чонгук зацикливается и уже давно. Но в тот раз, на той кухне, в то утро, глядя на мерцающий Маяк, было до стынущей крови страшно, что признание его погасит и навсегда оставит в непроглядной тьме. И Чонгук кивнул, впервые в жизни ощутив в горле разъедающую горечь пригоревшей яичницы. А затем начались невыносимые и долгие месяцы. Такой дружбы не пожелаешь даже пирату, берущему на абордаж любимое судно. По-прежнему были солнечные и ветренные утра за первой сигаретой, были бары, просмотры фильмов и субботние завтраки. Только теперь к ним добавились омерзительно страстные ночи. Страстными они были, потому что отказаться от предлагающегося себя Тэхена Чонгук был абсолютно не в силах, но мысли, что так отзывчиво извивающееся и стонущее под ним тело буквально за несколько часов до этого само доводило до оргазмов другую — были до тошноты омерзительны. В концепцию восприятия Кима это укладывалось каким-то совершенно естественным образом, и друг с другом было не взаимосвязано, а вот Чонгука выворачивало наизнанку, оголенными нервами наружу. Особенно тошно стало, когда Тэхен опустился на колени и неумело, но старательно принялся отсасывать Чону, в ванной собственной квартиры, пока звуки заглушал включенный кран с водой. А затем Ким быстро привел себя в порядок, выскользнул из ванной, упал на диван, закидывая руку за плечо своей девушки, продолжающей смотреть очередной фильм, и невозмутимо замурлыкал с ней, обсуждая упущенную сцену, пока Чонгука блевало до проступивших слез. Тэхен любил Чонгука. По крайней мере, так он говорил, и это действительно казалось правдой, когда он ярко улыбался даже глазами при каждой встрече, когда внимательно слушал и вникал в каждую не очень-то увлекательную историю о прошедшем дне, и особенно, когда они оставались наедине и растворялись в объятиях друг друга. Только эта «любовь» была совсем не той, которой сердце жадно требовало все больше после каждой близости, томного выдоха в губы и нежного будоражащего касания. Чонгук для Тэхена был близким другом, с которым безопасно и весело, страстным любовником, с которым горячо и трепетно, но не был единственным спутником. Одной из причин этому была до боли убивающая горькая истина, произнесенная однажды сладкими и красными от поцелуев губами Кима — он хотел семью. Настоящую, традиционную, с собственными детьми, приторными семейными фотографиями в социальных сетях и скучными поездками на природу по выходным, прямо как у его родителей. Чон не видел в этом ни единой проблемы, был готов все это дать, вот только Тэхену это нужно было не от него… не от парня. Тэхен любил Чонгука. Скучал, возбуждался, заботился, тянулся, хотел быть рядом, хотел быть частью его жизни — любил. Но не его одного. И в этой борьбе за сердце Чонгук вовсе не занимал лидирующую позицию, у него был один недостаток, который перевешивал любое достоинство, — пол. Ким никогда не осуждал никакую ориентацию, спокойно воспринял, когда Чон впервые рассказал о своих предпочтениях, не видел ничего противного и предосудительного в сексе, сам с наслаждением отдавался, но держаться за руки на публике… Сказать родителям и многочисленным друзьям, что твой партнер — парень, строить с ним семью… Для Тэхена это звучало, как что-то невозможное, что-то неестественное, а потому даже не имело право на серьезность мыслей об этом. Чонгук был нужен ему в жизни, нужен был в постели, но никогда не занимал первого места, просто не мог. Ким любил и свою девушку, Йерим, тоже, возможно, не той любовью, которой можно жаждать всем сердцем, но любил. Она не знала о том, насколько «лучшие друзья» на самом деле близки, и в их отношения с Тэхеном верила безоговорочно. Он и не давал повода усомниться — его не пугали любые ее проблемы, он был отзывчив, нежен, добр, участлив. Когда она болела — готовил ей и выгуливал ее собаку, когда капризничала — ласково успокаивал, уделял ей много внимания, ни разу даже на полтона не повысил голос, умилялся и нежился от ее ласки, был чуток и внимателен, даже с радостью познакомился с ее родителями. Если бы он не дарил часть своей любви и Чонгуку, он был бы просто идеальным. Но она этого не знала, и он действительно был для нее идеален. Йерим была его девушкой, его выбором, его будущим, а Чонгук… Чонгук просто был. Три месяца таких отношений истощили Чона, доведя до бессонницы и нервной дрожи в руках. Его постоянно тошнило от самого себя, от ситуации, от Кима, он терял вес, без конца чувствовал слабость, но все это резко проходило, стоило его Маяку снова появиться в поле зрения. Когда Тэхен был рядом, ничего не имело значения, когда Тэхен был в его руках, даже сам Чонгук не имел значения. А потом случился очередной киновечер. Йерим сидела на диване, прижавшись к Киму и что-то периодически раздражающе щебетала. Впрочем, Тэхен от этого только улыбался и ласково щурился. На экране был небольшой дом из красного кирпича, овитый цветущим плющом, на зеленой лужайке мальчик лет четырех играл с невыносимо слащавым лабрадором, мать сидела в пледе на качелях, а отец вынес ей из дома кружку горячего чая — отвратительно стереотипная картина семейного счастья. Но Йерим умиленно мурлыкнула, поцеловала Тэхена в щеку и, уткнувшись в его шею носом, сказала, что вот так будет и у них. И Тэхен согласился. А Чонгук в тот момент, казалось, умер. Все тело было ледяным, стук сердца не ощущался, в глазах потемнело. Он с трудом поднялся с дивана и, не говоря ни слова, не слыша ничего, пошел к выходу. Когда увозящее его такси тронулось с места, в зеркале заднего вида он увидел стоящего посреди темного двора растерянного Тэхена. Наверное, впервые в жизни он провожал до такси парня, хотя этот парень даже не заметил, как Ким за ним шел всю дорогу до машины. В ту ночь Чон заблокировал Кима везде, где только мог, напился до крайне безобразного состояния и… посреди ночи заявился на порог к Джунгу. Он заплетающимся языком рассказал ему все — что три месяца назад расстался с ним, потому что поцеловался с Тэхеном, что влюбился с первого курса, что был любовником и ни разу не пытался это остановить, даже про минет в ванной рассказал. Джунг слушал, слушал, слушал, а потом, когда надо бы было влепить отрезвляющую пощечину и выставить незванного гостя за порог, он прижал Чонгука к себе и принялся гладить по голове, нашептывая что-то успокаивающее. Он обещал, что будет рядом, что всегда выберет Чонгука, что не оставит, и просил взамен лишь больше никогда не видеться с Тэхеном, просил лишь дать себе шанс показать, какой может быть эта «любовь». И Чон, задыхаясь от прорвавшихся наружу пьяных слез, кивнул. Он неосознанно и автоматически кивал много раз, а затем целовал так же неосознанно и автоматически, раздевал, обнимал и имел. Утром Джунг приготовил яичницу… вкусную, сочную и совсем не пригоревшую. Почти месяц прошел с той ночи, и Чон действительно держал обещание. Он ни разу не встретился с Кимом, а тот и сам не объявлялся. Хоть он и был везде заблокирован, он прекрасно знал, где жил и работал Чонгук, у него был запасной ключ от квартиры, знал его расписание, парковочное место, в каком ресторане обедает, даже с тренером по боксу был лично знаком, найти Чонгука для него было вообще не проблемой, но он не искал, а Чонгук этого не хотел. Каждый вечер Джунг ждал его (только его), радовался ему (только ему) и любил его (только его). Чон бросился в Джунга с головой, словно изможденный путник в озеро с пресной водой. Несколько недель он отдавался в эти отношения так, как с другими не хотелось, а с Тэхеном не моглось — всем собой. Джунг был счастлив. Чонгук, наверное, тоже. По крайней мере, было ощущение, что боль однажды действительно может покинуть его навсегда. Всего месяц этой бескрайней и отзывчивой заботы, предназначенной только для него, и Чон сам не заметил, как практически жил уже у Джунга, только за вещами иногда заезжал к себе домой, а затем мчался назад туда, где его очень ждут. В тот вечер Чон приехал к себе после работы за рубашкой, чтобы на следующий день с Джунгом пойти на свадьбу его сестры. Он залетел в квартиру, скинул кроссовки и, не включая свет, пулей пронесся по гостиной, залетел в спальню и принялся шумно рыться в шкафу, подсвечивая телефоном. Джунг ждал его дома, а потому задерживаться здесь не хотелось совершенно. Выудив нужную рубашку, Чон коленом толкнул ящик шкафа, подскочил на ноги, дернулся в сторону выхода из спальни и тут же с матерным выкриком отшатнулся назад, больно впечатавшись в шкаф спиной. В дверном проеме стояла темная фигура, подкравшаяся совершенно незаметно. Испуг от присутствия постороннего быстро сменился ужасом и обреченной тянущей болью в сердце, когда посторонний извинился за внезапность голосом Кима. Тэхен скучал. Тэхен не мог без него. По крайней мере, так он говорил, делая осторожные шаги навстречу. А Чонгук ненавидел его, умолял не приближаться, сжимал в кулак рубашку, словно она могла помочь ему не потерять связь с реальностью, словно она была канатом, способным вытянуть его обратно к Джунгу. Но она не могла. Ничто в этом мире не обладало такой силой, которая помогла бы Чонгуку тогда не поддаться незабываемому свечению его Маяка. Он тоже скучал. Отторгал, пытался забыть, цеплялся за причиненную боль, лишь бы самому не броситься назад, но скучал, черт побери. И это был самый отчаянный и противоречивый поцелуй, полный тоски, боли, мучения, жажды, трепета, любви и ненависти. Тэхен таял, с искренней отдачей прижимался и целовал так, словно никогда больше не позволит ничему и никому их разлучить, но от него еще немного пахло духами Йерим… В ту ночь Джунг спал у себя дома один. На следующий день все стало хуже. И становилось хуже с каждым днем последующих двух месяцев. Контакт Кима по-прежнему был заблокирован везде, где только можно, но раз или два в неделю они встречались в квартире Чонгука и отдавались друг другу без остатка, пока Йерим и Джунг ждали их где-то в другой реальности. Это было отвратительно настолько же сильно, насколько и хорошо. Но обладать Тэхеном несколько часов в неделю было менее невыносимо, чем не видеть его вовсе, не слышать его голоса, не касаться его тела. Возвращаться после этого к Джунгу было мерзко и нечестно, но это позволяло не рассыпаться вдребезги, зная, что Тэхен возвращается к Йерим. Чонгук все глубже уходил на дно, но не мог найти в себе силы, чтобы этому противостоять, пока однажды Джунг не предложил ему окончательно съехаться. В тот же вечер в своей квартире Чон впервые за эти два месяца поднял с Тэхеном разговор о них. Так продолжаться больше не могло, Чон погибал, разрываясь. В отличие от Кима он вовсе не умел любить двоих людей сразу. Джунг стал ему по-настоящему дорог, он его ценил и совершенно не хотел использовать, обманывать и тем более причинять боль. Но Тэхен — это Тэхен… это его свет, его ориентир… И если Тэхен только согласится, Чонгук выберет его и только его раз и навсегда. Ким долго курил в окно, шепотом повторял, что без Чонгука он не может, поправлял плед на худых плечах, кутаясь от зябкого ветра, а затем кивнул. Этот кивок значил для Чонгука больше, чем вся его жизнь, этот кивок в миг подкосил ноги, Чон осел на пол смотря снизу вверх на Кима, и в этот самый момент отдался ему всей душой. Они проговорили до рассвета. Ким расстанется с Йерим и будет светить только Чонгуку, Чонгук расстанется с Джунгом, и они вместе, возможно, однажды попробуют создать семью, не совсем традиционную, но все же… Вот к какому совместному решению они пришли тем предрассветным утром. Эйфория не покидала Чона весь следующий день, однако вечером в нее добавилось невыносимое чувство вины. Боль Джунгу он все же причинил… Рассказал правду, говорил, насколько глубоко ценит, просил прощения, но все слова, казалось, только добавляли слез в искренних глазах Джунга. Тот не кричал, не злился, просто смотрел раненым зверем и тихим и сдавленным голосом попросил уйти и забыть дорогу к его дому, что бы потом ни происходило. Чонгук еще раз искренне и печально извинился, но дал слово и покинул квартиру. «Что бы потом ни происходило» прозвучало от Джунга так, будто он, несмотря на собственную боль, глубоко сочувствовал Чонгуку. Но это сочувствие было совершенно ни к чему. У них с Тэхеном теперь все будет хорошо, они договорились, они будут только вдвоем, они… Чон, сжимал ткань футболки рядом со своим бьющимся воодушевленной надеждой сердцем и считал секунды, зажав кнопку дверного звонка. — Чонгук, я не смог… — выпалил Тэхен, виновато сведя брови, сразу же, как только распахнул входную дверь. — Что?.. — осознание приходило слишком медленно, даже светящаяся счастьем улыбка еще не успела раствориться на губах. Как только ночной гость оказался в коридоре, а дверь закрылась на замок, Тэхен вновь негромко заговорил: — Я сказал ей, что люблю другого человека, что хочу с ней расстаться… Мы долго говорили, обсуждали наши отношения, чего хотим от жизни, и я… Она… Я думаю, она будет замечательной матерью, терпеливой, доброй, мудрой… Понимаешь? Она меня спросила, люблю ли я ее, и я не смог сказать нет… Прости меня, Чонгук… — он смотрел распахнутым взглядом, пытаясь найти понимание, которое всегда видел, но в этот раз его не было. Его не было еще полгода назад, когда нужно было прекратить, пока все не зашло так далеко, пока они не причинили боли другим людям… — Нет, — глухо отозвался Чон, даже не узнав свой голос. — Я совсем не понимаю, Тэхен, — его взгляд заторможенно передвигался по всему коридору и замер на каких-то коробках на входе в гостиную. — Мы решили попробовать пожить вместе, — тихо попытался объяснить. — С ней я действительно могу создать семью… — Я дам тебе семью! — перебил его. — Это не то, Чонгук… Ты же сам это понимаешь… Сейчас мы молоды, нам с тобой хорошо вместе, но что будет через пять лет? Что будет через десять? Мы же даже за руки на улице никогда не сможем взяться. Это… — Мы можем уехать! — Можем уехать, можем усыновить ребенка, в каких-то из стран даже брак заключить можем, — согласился. — Это не то, чего я хочу, Чонгук… Это слишком сложно… Мои родители… Мои друзья… Они не поймут… — Какая разница?! — рявкнул, вонзаясь прожигающим взглядом. — Тэхен, ты же говорил, что не можешь без меня… — Не могу, — кивнул, жалостливо сведя брови. Ким подошел почти вплотную и обхватил ладонями лицо Чона: — И я люблю тебя, Гуки. Правда люблю. Но зачем об этом знать кому-то еще? Мы с тобой и так всегда можем быть вместе… — Ты сказал ей? — Что? — Ты сказал ей, кого именно ты любишь, когда собирался расстаться? — Нет, — тихо выдохнул. Осколки разбитого сердца полоснули грудную клетку. Тэхен не испугался, не передумал, не поддался чужому влиянию. Он с самого начала и не собирался выбирать Чонгука. Как и всегда. Он просто сделал вид, вялую ленивую попытку для наглядности, а затем с легкостью вернулся к прежнему уже принятому решению. Чон в его жизни всегда будет на втором месте. — Убери от меня руки, — прошипел Чонгук, зажмурившись и играя желваками. Прохладные пальцы Кима начали успокаивающе поглаживать его скулы. — Я сказал: убрал. От. Меня. Свои. Руки. — грубо повторил. — Прекрати, Чонгук… — расстроенно зашептал Ким. — Мне это нужно так же, как и тебе, мы же оба это знаем… Я хочу быть частью твоей жизни и хочу, чтобы ты был частью моей. Как раньше. Ты единственный, кто настолько мне ментально близок, что я захотел узнать всего тебя, несмотря на то, что ты тоже мужчина. Мы понимаем друг друга, у нас общего столько, что проще перечислить, чем мы отличаемся. Даже в сексе все настолько подходит, что оторваться невозможно… Но… это не та жизнь, которой я хочу жить все время, понимаешь? Это не то, ради чего нужно жертвовать всем. Тебе же тоже наверняка не хочется от чего-то отказываться? Как там его зовут… Джунг, да? — Не смей произносить его имя, — рыкнул. Весь светлый образ Тэхена в один миг превратился в вязкую, темную и грязную смесь непереваренных эмоций, которая бурлила, кипела и своими брызгами норовила заляпать по-настоящему светлого Джунга, которого это всё больше никогда не должно коснуться, которого больше не посмеет коснуться сам Чонгук. — Видишь, у тебя тоже есть слабые места, но нам совсем не обязательно на них друг другу указывать… Давай просто закроем на них глаза, Гуки… Прошу тебя… Я же так тебя люблю… — нежно запел Ким, а затем его губы коснулись губ Чона. Чонгук вздрогнул, и ледяная волна прошлась по всему телу. Крепко зажмуренные веки сжались еще сильнее, теплый язык Тэхена пытался разомкнуть его стиснутые губы. Отвратительный поцелуй. Самый гадкий и эмоционально жестокий из всех. И Чонгук ответил на него той же жестокостью, только физической. В этом поцелуе не было и больше не могло быть прежней трепетной сладости, нежной надежды и ласкового благоговения. В нем, как в самом Чонгуке, не осталось ничего кроме раздирающей боли, жгучего презрения и удушающей тоски. Тэхен вел его своим светом вовсе не к правильному направлению, он вел его к скалам, о которые разбиваются к черту, и хочет вести к ним и дальше, пока от Чона ничего не останется, пока его жизнь не превратится в кромешную тьму непроглядной пучины. К черту! К черту Ким Тэхена! К черту! Чонгук рыкнул от закипающей ярости и начал с силой вгрызаться в ласкающие его губы. Он схватил Тэхена за горло и оттолкнул к противоположной стене, тут же придавливая своим телом и не позволяя разорвать этот болезненный поцелуй. Он одной рукой рывком сдернул с Кима спортивные брюки, потянулся к его заднице и грубо протолкнул внутрь два пальца. Ким чуть выгнулся и простонал в поцелуй. Он был растянут и внутри него уже была смазка. Таким он в самый первый раз сообщил Чонгуку, что подготовился, таким он приезжал к Чонгуку последние два месяца, таким он ждал его сегодня, чтобы сказать, что «любит» так, что съезжается с Йерин, «любит» так, что хочет всю жизнь тайно держать при себе, «любит» так, что «разрешает» продолжать истязать еще и Джунга… Какая же тварь! Чон разорвал поцелуй и свирепо дернул Тэхена, поворачивая спиной к себе. Он больше видеть это лицо не мог. Ким тяжело дышал и уперся руками в стену: — Гуки, чуть нежнее, — попросил он и облизал нижнюю губу, на которой проступила кровь. — Заткнись, — рыкнул тот, ладонью впечатав слегка покрасневшее от недостатка кислорода лицо в стену, а затем стянул с себя брюки Он, быстро надрачивая почти вставший член, приставил головку, чуть размазал по ней вытекающую из задницы смазку и сразу же вогнал себя до хлесткого удара. — Блять, да больно! — прошипел Ким, пытаясь отстраниться. — Заткнись, сказал! — Чонгук сильнее вдавил его лицо в стену, а другой рукой до побелевшей кожи вцепился в бок его талии, зафиксировав. — Тебе же нравился мой член, вот и получай его! — он резко вышел почти на всю длину и жестким толчком вторгся обратно. — Чонгук, хватит! — попытался дернуться, но тут же зашипел от болезненной хватки на бедре и шее. Толчки были рваными, жесткими, грубыми. Чон никогда себе раньше не позволял причинять и малую долю боли Тэхену во время секса, но сейчас это был вовсе не секс. Это была месть, это было наказание, это была попытка заставить прочувствовать хоть часть той невыносимой переполняющей муки, которая плескалась внутри, выливаясь через край. Ким извивался, дергался, шипел, болезненно стонал, но Чонгуку пелена ярости застилала глаза, и он только отчаяннее держал его, продолжая вдалбливаться с безжалостной скоростью. — Вот бы Йерин тебя сейчас увидела, — с ядом в голосе низко прохрипел Чонгук. — Что бы она сказала, узнай, как жадно твоя узкая задница поглощает мой член? М? — он чуть приподнял талию Кима, заставляя распрямить колени, и рывком вогнал себя по самые яйца, вызвав гортанный стон. — Думаешь, она по-прежнему бы захотела иметь от тебя детей? — он до звонких шлепков насаживал на себя Тэхена, головкой раз за разом стимулируя простату. — Думаешь, хоть кто-то захотел бы от тебя детей, узнай, какая же ты все-таки тварь, Тэ?! Да даже детям было бы мерзко иметь такого отца! — Чонгук, пож-аха-алуйста! — провыл Тэхен. Он задыхался от хватки на шее, он стонал от глубоких толчков, и на его глазах начали наворачиваться слезы, видимо, от ядовитых слов раненого близкого человека. Он еще не один раз молил Чонгука перестать. Относились ли эти просьбы к жестким проникновениям или к уничтожающим словам — было непонятно. Возможно, и к тому и к другому, но Чону в любом случае было плевать. Он продолжал истязать тело и разум Тэхена, делясь собственной отчаянной болью: — Как же мне от тебя сейчас мерзко! Мерзко, слышишь?! — взревел, продолжая зверски трахать заскулившего Кима. — Никогда и никому больше не говори, что ты «любишь». Ты, дрянь такая, даже не знаешь значения этого слова и никогда не узнаешь! Ты любишь только чужую любовь к тебе! Сука, как же я надеюсь, что ты однажды прочувствуешь то, что сделал со мной! Блять, — он вогнал себя на всю длину, отпустил хватку на шее и вытер со своего лба проступивший пот, поднимая невидящий взгляд к потолку. — Какие тебе дети, Тэхен? Какая тебе семья? — уже тише заговорил, тяжело дыша, и жестоко усмехнулся. — Ты только обречешь их на вечную борьбу за хоть каплю искренности от тебя… Собаку себе заведи… — он шумно выдохнул через рот, а затем положил ладонь на выгнувшуюся поясницу, с болезненной нежностью провел по выступающим через футболку позвонкам то ли утешая, то ли пытаясь запомнить их последовательность. — Мне жаль и это живое существо, которое окажется рядом с тобой, — грустно произнес он и начал медленно двигать бедрами. Ким, откашлявшись, теперь всхлипывал, уперевшись лбом в сложенные на стене предплечья, и еле слышно всё повторял одно и то же: «пожалуйста, Чонгук». Замедлившиеся толчки протяжно доставляли ему знакомое удовольствие и через еще несколько минут к всхлипам добавились стоны. Раньше Чон обожал эти мелодичные звуки глубокого баритона, запоминал их наизусть, бережно храня у себя в сердце каждый, но сейчас от них тошнота подкатывала к горлу. Чонгук, сломленный и уничтоженный сегодняшним выбором Кима, поддался ярости, желая причинить боль в ответ, но в итоге самому стало только еще хуже, еще более мерзко от себя самого. Он не смог разбить вдребезги Тэхена так, как тот разбил его, он даже не мог больше причинять ему физическую боль. От всхлипываний становилось так горько, что самому щипало глаза, а от стонов, которые раньше были такими сладкими и возбуждающими, теперь было так невыносимо грустно, что хотелось удавиться. Чонгук вышел из Кима и слегка оттолкнул его от себя. Не с пренебрежением, а как-то сокрушенно, обреченно. Тэхен опустился на ослабевших ногах на колени, вжимаясь лбом в стену, и тяжело дышал. Чон поправил свои брюки, застегнул ремень и с разъедающей тоской и обреченной приобретенной ненавистью в последний раз позволил себе посмотреть на сжавшийся комок боли, который прежде был его ярким ориентиром. — Не попадайся мне на глаза больше, Тэхен, — с грубостью в дрогнувшем голосе предупредил Чонгук того, кто так и не поднял на него своего заплаканного взгляда. — Я ненавижу тебя и в следующий раз, клянусь, только попробуй появиться в моей жизни, я до каждого твоего дальнего знакомого донесу, что ты подставляешь свой зад парню. Если не придушу тебя к черту раньше этого… — он сглотнул горький ком в горле и шепотом спросил: — понимаешь? Тэхен сжал зубы, зажмурив глаза, из которых потоком хлынули слезы, и коротко кивнул. Чон напряг скулы, тоже кивнул, отвел взгляд в сторону, наткнулся им на коробки с чужими вещами, мучительно улыбнулся, еще раз кивнул и, больше так и не посмотрев на Тэхена, навсегда покинул его квартиру. Прорвавшийся надрывный плачь все же донесся до его ушей, пока входная дверь не щелкнула, закрываясь. Что ж, если Тэхен любил только любовь Чонгука к нему, то теперь больше ему любить нечего. Пусть сдохнет, сжираемый собственным отчаянием, пусть подавится, пусть… Блять… Чонгук зашел в кабину лифта, нажал на кнопку первого этажа и, как только двери лифта закрылись, уткнулся в сгиб локтя и громко зарыдал. Пожалуйста, пусть Тэхен будет счастлив…***
