Цветами радуги

Привиделось, как под кайфом мне Размазанный и пьяный, я снова лежу на кафеле И говорю красиво, но криво, как каллиграфия Коль что-то не понятно, то просто тогда поправь меня Будь, будь загадкою для кого-то О побочках все равно прочитаю на обороте Слепота и смерть, и все равно, если в Минздраве против Если песня про тебя - то это песня про наркотики

– pyrokinesis

***       Я сидел на сцене, свесив ноги вниз. Рядом стояло радио, из которого доносилась музыка, а рядом с радио — тетрадь со сценарием.       На моих коленях уложилась его голова. Глаза были прикрыты, а уголки губ были слегка направленны вверх. На его лоб падали растрепанные, русые волосы. Моя рука поглаживала их, массируя голову. Я делал аккуратные движения пальцами, водил ими по всей макушке, расслабляя его. Ему было приятно, как и мне.       Кипяток вновь ошпарил мои руки. По ладоням растекалось неприятное ощущение жжения, покалывания. Я нахмурил брови от неожиданной, но такой очевидной боли. Я снова посмел себе омрачить его образ.       Очки запотели от перемены температуры. Ладони стали краснеть, боль утихала. Казалось, будто вода становится холодной, почти ледяной, а боли совсем и не было.       Я не прощу себе этого.       Я отодвинул зеленые ветви, проходя под купол ивы и пропуская следом за собой его. Он привел меня сюда, чтобы мы смогли в тишине исправлять сценарий, ведь, как говорится, одна голова хорошо, а две еще лучше. Но ведь знаю, что рано или поздно он поцелует меня, а потом начнет убеждать, что делаем всё правильно и тут нет ничего постыдного. Только он не понимает, ведь совсем молод. Он еще ребенок.       Как я и предсказывал, через некоторое время он и правда меня поцеловал. Сначала в щеку, осторожно, будто боясь меня. Потом в уголок губ, а затем и в сами губы. Он втягивал меня, поедал в этом нежном и неумелом поцелуе.

***

По кирпичикам, по кирпичикам В кромешной темноте ты красива до неприличия Между коробок дом, зажигалкою среди спичек Расшатанный как шуруп, ты прости но я просто взвинчен Опять кричу на всю улицу слова - не воробей, но под утро они забудутся И все то ли прямо в лоб, и мой то ли пьяный бред Через полупьяный сброд снова выводя на свет – pyrokinesis

***       — Помню, как кричал на него, — рассказывал я. — Кричал, злился, боялся. Да, тогда я ого-го как испугался за него. Он убежал из лагеря на пять чертовых часов. Ты даже не представляешь, что тогда вспыхнуло во мне. Я не мог никому ничего сказать, — меня внимательно слушали. Прошло двадцать лет, а я все еще помню тот момент, тот самый момент, когда он впервые меня поцеловал, а потом сбежал. А все из-за того, что я сказал ему прекратить. Прекратить это баловство, но, видимо, он не считал это баловством, а нечто серьезным и значимым.  — А всё из-за того, что я сказал ему прекратить. Прекратить это баловство, но, видимо, он не считал это баловством, а нечто серьезным и значимым для него, — процитировал свои мысли один в один.       Но снова из-за этих воспоминаний, воспоминаний о нем, я опускаю свои руки в раковину, давая кипятку сделать свое дело. Теперь уж мне не больно. И не неприятно. При этих воспоминаниях в груди начинает жечь. Неприятные ощущения, но быстро проходимые.       Перед сном я всегда думаю о нем, фантазирую. Из-за этого вновь начинает жечь в груди, а так же приятно тянуть в животе. Интересно, каким бы он был сейчас, как выглядит? Он изменился? Тьфу, глупый вопрос. Все мы меняемся, рано или поздно, но меняемся. И он изменился, но сильно ли? Смогу я вновь узнать в нем его? Того его, которого я помню еще в 86-м? Наверное, но не точно. Может, не один в один, может, не точь-в-точь, но узнаю. 

***

Я положил себя на эту музыку Потом тебя в кровать и будто косточки в арбузе мы Настолько коварно разные Своей душою черной полюбил кроваво-красное я Нам надо так, чтоб как под препаратами Да так чтобы таращило всеми цветами радуги Да так, чтобы послаще Да так, и чтобы как надо Да так, чтобы реальность Нам стала бы вдруг ненадобна Та-та-та-та-та-та... – pyrokinesis

***       Прохладный ветер развивал его волосы, которые так и падали ему на лоб. Это выглядело смешно и мило. Около реки было прохладно и так тихо, что, кажется, можно было услышать стук сердца. Сверчки играли свою музыку, немного заглушая эту тишину. Мы сидели друг напротив друга и ждали с обеих сторон инициативу, которая как раз сейчас необходима.       Он вновь целовал меня так неумело и нежно, но так приятно, что хотелось взлететь в небо. Его руки оказались на моей рубашке,  высвобождая ее из-под ткани джинс. Полы рубашки были помяты, но сейчас это никого не волновало. Ловким движением рук несколько пуговок были расстегнуты, обличая его взгляду мой впалый живот, к которому он так и тянулся. Его безумно горячие, на мой взгляд, руки коснулись его, оглаживая бока.       Уж позабыл я, как джинсы обоих слетели и оказались валявшимися на траве, а мы, оба, лежали в обнимку, почти нагими, жадно целовались, поглаживая спины друг друга. Я бы давно упрекнул его об этих неправильных действий с нашей стороны, но желание, копившиеся во мне, затмевала всё до капли. Мне даже показалось, что я потерял дар речи.       Я тяжело дышал и гулко сглатывал, приоткрывая рот и прикрывая глаза. Было больно, режущая боль, исходящая снизу, подавала легкие сигналы, из-за чего на глазах подступили капельки слез. Двигаться было нелегко, я расслаблялся, вдыхал и выдыхал, но попытки сделать все легче оказались тщетны.       Меня придерживали за бедра, стараясь совсем не двигаться, дабы не делать еще хуже, доверится мне и всему тому, что я сделаю впоследствии.       Несмотря на эту боль, нам было приятного. До того приятно, что с каждым получившимся движением вверх-вниз, нам хотелось взлетать на такие высоты, откуда страшно падать.       Проморгнув очередные капельки слез, приоткрыл глаза и, заметив, что он привстает на локтях и дотрагивается до меня, начиная доставлять второе "приятно" движениями рукой, я позволил себе вскрикнуть. Я, наплевав на все неприятные ощущения снизу, стал медленно двигать бедрами вверх-вниз, так же стараясь принести ему "приятно". Он, отпустив меня, лег на плед и довольно замычал, вздрагивая всем телом. Мне хватило несколько движений, чтобы довести обоих до разрядки.       Мое тело покрылось мурашками, я почувствовал приятный холодок внизу, на бедрах. Я пал рядом с ним, учащенно дыша. Кажется, что после этого не найду себе места и буду носиться с этими воспоминаниями долго время, но я буду очень благодарен, если он скажет, что я не извращал его, что мы оба согласились на это. Но ведь это последняя наша ночь вместе, почему я должен зацикливаться об этом? Но моя совесть заставит меня зацикливаться об этом.       Обнимая его и крепко прижимая к себе, я услышал тихое хихиканье в грудь и шепот:       — Кажется, ты меня задушишь.       — Обязательно не задушу, мой Юрочка...