조각난 세상

      — Хëн, давай чай заварим, а?              Чонсу лениво оборачивается на панорамное окно и качает головой:              — Нет, Джи.              Парень вздыхает: он и не надеялся, что ему разрешат. Просто надо было спросить, чтобы не молчать. Чтобы эта звенящая отчаянием тишина разорвалась хоть на чуть-чуть. Гитарные переборы Чонсу были откровенно плохи, слишком вписывались в давящую тишину.              Джисок недовольно ёрзает на коленях старшего, устраиваясь удобнее. Колени твёрдые, костистые, с упругими сильными мышцами под кожей и тонкой тканью шорт. В отличие от Джисока, Чонсу всегда заботился о том, чтобы, если что, у него был мышечный запас.       Джисок не видел в этом смысла.              Ким продолжает касаться пальцами гитарных струн, а Джи сдаётся, тяжело вздыхает и закладывает руку под затылок, прикрывая глаза.              — Печёт? — вопрос повисает в пропитанном кислотой воздухе: младшему не нужно отвечать на него, а Чонсу не особо заботится, чтобы услышать ответ, даже не снимая наушников.       Конечно, печёт. Джисок уже не помнит, когда глаза не сковывала сухость, и не приходилось всё время закапывать их пахнущими лавандой каплями. Джисок уже не помнит, когда выходил последний раз на улицу без очков. Он не помнит, когда в последний раз видел мир четко.       Не помнит, когда последний раз видел мир нормальным.              — Долго ещё? — вопрос снова повисает в воздухе, чуть подрагивая, как лимонное желе, которое Джи ел вчера на ужин, и Чонсу медленно поворачивает голову назад, чуть щурясь.              — Долго, Соки, долго. Спи.              Мурчащий голос старшего уже раздражает, хоть в словах и не было ни одной грассирующей согласной. Но раздражаться нет сил. Ни на что нет сил, и действительно хочется спать, и поэтому Джисок послушно прикрывает воспаленные веки.              Скучно и долго.              Заметив, что Квак не видит, Чонсу снова оборачивается.       Огромная сиреневая Луна, разрушая всё на своем пути, хозяйничала уже на соседней улице. Пылая белым пламенем, она не щадила никого и ничего, сжигая всех и вся.              Совсем близко.              Даже через наушники и шумоподавляющие окна Чонсу слышал треск бетонных стен, болезненные крики оставшихся в крошеве людей и тихое, спокойное сопение Джисока.       Слишком спокойное для всего того хаоса, что творится снаружи. Неужели он совсем ничего не слышит?              Струны на гитаре Джи твёрдые, совершенно не подходящие под мягкие пальцы пианиста.       У Кима дрожат руки, когда он, рвано выдохнув, касается струн старенькой гитары, совершенно плаксиво, не в тональность, не в ритм и не в суть играющей в наушниках музыке и роняет руку на щуплую грудь младшего.              Он даже не просыпается.              Чонсу нельзя плакать, хоть и очень хочется. Чонсу нужно до конца быть сильным. Сильным старшим братом, опорой. Безопасным местом.       Хотя о каком безопасном месте может идти речь, когда белое пламя уже слепит их тёмную комнату?              Ким задерживает дыхание.              1…       2…       3…              По его подсчетам на десятой секунде они должны задохнуться от жара и огня под обломками бетонных стен.              4…       5…              Ресницы Джисока мелко дрожат, и он открывает блёклые, выцветшие во время жизни под ультрафиолетовым светом, глаза.              6…       7…              В руках Джи зажигалка, хоть он никогда не курил. Небольшая такая, серебристая, Чонсу не может рассмотреть гравировку.              8…       9…              В руках Джисока вспыхивает маленький белый огонек, который он, улыбнувшись, задувает.              10.              На мгновение всё становится абсолютно беззвучным, и Киму кажется, что он уже просто умер. Вокруг абсолютно чёрная тьма и мягкая, обволакивающая тишина.              — Хëн, пойдем всё же выпьем?              Только когда его плеча касается холодная рука, он решается открыть до этого зажмуренные глаза.       Из кромешной темноты на него смотрят два блёкло-сиреневых глаза, то и дело полыхающих белым огнём.