сожги все дотла

Отопление работало слишком хорошо — спертый воздух в и без того тесной маленькой комнатке, кажется, нагрелся сильнее, чем в знойную летнюю жару. Субин отрегулировал батарею сразу же, как пришел на смену, но мало что изменилось. Еще немного, и от жары он сойдет с ума. Глаза болели, голова раскалывалась, дышать было сложно. Открывать дверь лишний раз — запрещено. Он бы с удовольствием поспал хотя бы пару часов, чтобы компенсировать практически бессонную ночь и полтора литра пива, которые он выпил вчерашним вечером. Однако, перед глазами висело двадцать четыре пузатых монитора, а на старом, едва работающем компьютере на рабочем столе висело расписание: Два часа наблюдения, полчаса отдыха, пять минут на уборную каждый час. В иное время — беспрерывное наблюдение за тяжелыми подростками. Почти тюрьма, но для несовершеннолетних, по какой-то причине нарушивших закон. Обычно в стране не судили строго подростков. Зависело от многих факторов: в каких условиях, с каким умыслом и какое преступление было совершено. Всего двадцать четыре камеры на весь город, восемнадцать из которых пустовали. Но выключать мониторы пустующих комнат запрещалось, поэтому Субин был вынужден смотреть. Некоторые из подростков, отбывающих свое наказание, могли за те полчаса его отдыха натворить что угодно. И, если бы закон позволял, а начальство не подвергалось постоянным проверкам со стороны государства, ему запретили бы даже обедать на рабочем месте, лишь бы не отрывать от них глаз. Проходя стажировку в тюрьме вместо привычных студентам кофеен, ресторанов и круглосуточных магазинов, Субин надеялся на спокойствие и полное отсутствие прямого контакта с людьми, поэтому не сильно жаловался. В большинстве своем смены проходили спокойно, а в перерывах хватало времени заняться учебой или просто отдохнуть. Поэтому, стоя в девять часов вечера перед массивными дверьми охранного корпуса, он не чувствовал себя морально убитым и уставшим от чрезмерного общения и огромного количества лиц, как если бы он работал бариста. Однако сменщик, работающий в дневные смены, оказался мерзляком, и парящие жаром батареи для его невыспавшегося мозга, все еще немного пьяного, сейчас казались большей мукой, чем двенадцать часов на ногах рядом с шумящей кофемашиной. На экранах не происходит совершенно ничего интересного. Шестеро подростков скучающе расхаживают по своим камерам за различными занятиями: две девушки читают книги, один парень уже третий час неотрывно смотрит в стену, еще двое других спят. Шестой, чей монитор расположен ниже всех, а камера — в Блоке «Б», где он почему-то был единственным заключенным, — бесцельно разгуливает по небольшому помещению и то и дело посматривает в угол под потолком. Прямо в глазок камеры, куда Субин смотрит почти неотрывно. За три месяца работы в тюрьме он привык к этому подростку настолько, что не удивлялся совершенно никаким его выпадам. В дневное время заключенным разрешалось выходить на задний двор, видеться в холлах и образовательных классах. Когда Субин выходил в субботние и воскресные смены, он пересаживался во второе помещение, в котором мониторов было больше, и вдвоем с пожилым охранником наблюдал за ними с утра до самой ночи. Этого парня звали Бомгю и он, казалось, был совершенно сумасшедшим. Субину он по-началу казался совершенно нормальным. В первые две недели он забывал, что эти подростки — преступники, оказавшиеся в исправительном учреждении не просто так. Он им сочувствовал и сопереживал, в редкие моменты проникался ими: те хоть и совершили нечто ужасное, раз оказались тут, тоже умели проявлять эмоции. Иногда они ночами плакали в своих камерах, иногда виделись с семьями, у кого те были живы и не отказались от них, и в те моменты Субин, наблюдая за их взаимодействиями, совершенно забывал, что они натворили. Ему дали прочесть их личные дела в первый официальный рабочий день и оставили все папки в охранной зоне. Субин перечитывал их несколько раз. Иногда он думал, что читает не официальные дела, а жестокие романы и новеллы, но потом свыкся. Напарник говорил, что со временем он сумеет полностью очерстветь к заключенным, но, осознавая, что они все были практически одного с Субином возраста и жили в абсолютно другом мире, он терялся. Бомгю, который так любил наблюдать за глазком камеры, буквально пялился, будто видел в его отражении не себя, а самого Субина, почти достиг совершеннолетия. Через месяц ему стукнет девятнадцать, а через три он выйдет на свободу и заживет жизнью почти полноценной. Он все еще будет под пристальным контролем психотерапевта и, скорее всего, будет носить на ноге браслет и сидеть под домашним арестом с четырех часов вечера до самого утра, но ему снова будет позволено посещать университет, никто не узнает о том, что он когда-то сотворил и какие демоны сидят в его голове. Субину стыдно было признаться, что он не запомнил ни одного имени, кроме его. Всего шесть человек под надзором, лица которых он помнил уже, кажется, наизусть, но все еще путался в их деяниях. Он не помнил ни одной статьи, их точные возраста, не знал, когда их отпустят. Зато он с головы до пят изучил Бомгю и сейчас, пялясь в экран, не мог перестать о нем думать. Свое нездоровое к нему внимание он оправдывал здравым интересом к психике человека, но никак не странной, почти больной симпатией. Трудно было скрыть тот факт, что Бомгю до ужаса красив. Если бы они пересеклись вне учреждения, он бы никогда не подумал, что тот совершил. Он выглядел до неправильного мило в синем комбинезоне, с пушистыми черными волосами и взглядом из-под ресниц, который он то и дело кидал в сторону камеры. С длинными ресницами, искусанными красными губами, точеным профилем, с узкими плечами и стройным телом, удивительно органично выглядящим на фоне его достаточно высокого роста. Они пересекались вживую не так много раз: на прогулках, когда Субину приходилось охранять подростков снаружи, и в злосчастном Блоке «Б», когда его отправили унести тому обед. Бомгю тогда посмотрел на него в точности так же, как сейчас смотрел на камеру: заинтересованно, с легкой игривостью в чистом взгляде больших блестящих глаз. В субботние и воскресные смены, когда Субин выходил работать днем, он удивлялся, как они не пересекались. Во время отдыха он часто бесцельно бродил по учреждению и прекрасно знал, что заключенные сейчас могут быть где угодно: колония не была похожа на взрослые и своим размером сильно им уступала. Больше похожая на обычный двухэтажный многоквартирный дом, за исключением высоких заборов, обрамленных колючей проволокой, и серой кирпичной облицовкой. С решетками на всех окнах и небольшим стадионом на территории. Все, что Субин мог — мириться со своим недвусмысленным положением. Он не знал, правда ли Бомгю высматривает в глазке камеры именно его или просто тешит так свою излишне игривую натуру, пытается поддразнить охранников и надеется, что так сможет их взбесить. По крайней мере, когда Субину приходится пересекаться с напарниками и сменщиками, про него они никогда не разговаривают. Единственный раз, когда кто-то упомянул в речи Бомгю вне разговоров обо всех заключенных сразу, случился в самом начале его стажировки. Тогда ему всучили все шесть папок и велели прочесть: — Так ты им точно сочувствовать не будешь, — женщина, совмещающая должности надзирателя и охранника на камерах, устало потерла виски, — Трудно с вами. — С нами — с кем? — уточнил Субин, неуверенно пробежавшись взглядом по синим корешкам с именами. — С молодыми. Вы слишком эмоциональные. Она вышла из охранного пункта и пообещала вернуться к концу перерыва. Субин совершенно не хотел тратить драгоценные минуты на чтение увесистых материалов дел, но интерес перевесил. Он открыл самую верхнюю, пробежался взглядом по базовым данным: имя и фамилия, возраст, место рождения, сведения о семье. Это было дело Бомгю. Семья у него была и она, на удивление Субина, все еще поддерживала с ним связь. На их редких встречах он даже сквозь монитор видел то напряжение, что царило между ними, но не мог перестать удивляться. Его отец — статный мужчина, вечно приходящий в черных выглаженных костюмах, — устало улыбался и старался как мог подбодрить сына, а мать жалостливо всхлипывала. У Субина часто возникало неправильное желание включить звук и подслушать их разговоры, но он этого не делал, страшась не то штрафа, не то самого себя: понимая, что он услышит живое человеческое общение и поддержку к преступнику, он наверняка вспомнит о том, что Бомгю — все еще такой же подросток. И забудет о том, что тот сделал. Вторая страница была заполнена текстом от начала, до самого конца: статья, ее разъяснение, затем транскрибация всего судебного процесса, растянувшаяся на последующие одиннадцать страниц. Субин прочел их позже, первым делом пошел сразу к тринадцатой странице. Там в подробностях описывался весь названный анамнез преступления. Поджог, последующие в результате поджога смерти троих подростков. Четверо друзей устроили совместную ночевку, на которой напились, а Бомгю повздорил с кем-то из них. В записях с его же слов говорилось о том, что он сильно разозлился и ушел домой, но по пути нашел бутылку с неизвестным содержимым. Он ее открыл, понюхал — внутри оказался бензин. Тогда он вернулся назад, облил им окна и две входные двери, прикурил сигарету, докурил до половины и поджег дверь. Затем прошелся по кругу и огнем зажигалки поджег все остальное. Дом вспыхнул со всех сторон, огонь быстро распространился по деревянной конструкции и достиг второго этажа, и ни одного оставшегося в нем подростка не удалось спасти. Читая его рассказ, Субин уже тысячу раз себя проклял и здорово насторожился: даже эта безэмоциональная составляющая преступления пугала до чертиков. Но потом, когда он дошел до транскрибации допроса, он едва сдержался, чтобы не сбежать. Одна только мысль о существовании таких людей, как Бомгю, его пугала, и находиться с ним в одном здании страшило только сильнее. Но он продолжил читать, превозмогая свой страх. Интерес встал на первое место. В транскрибации допроса говорилось, что он вел себя расслабленно, сидел, откинувшись на спинку стула, трижды попросил холодный американо, удивился, что у него забрали телефон, и посмеялся: — Все настолько серьезно? — будто не понимал сути своего деяния. Субин тогда читал все диалоги, как детективный роман, и каждую минуту ронял взгляд на монитор с изображением его камеры. Он все никак не мог состыковать его внешний образ с тем, что видел на белом листе папки. На вопрос о том, почему он просто не ушел, Бомгю сказал, что был сильно зол. От того, как он описал свою злость, Субин совсем напугался: — Мне стало обидно, что они меня не слушают, потому что я был прав, — писалось в отчете, — И я ушел. — У тебя тряслись руки или, не знаю, ты почувствовал раздражение? Как ты опишешь свою злость? — спросил офицер. Писалось, что Бомгю пожал плечами и с улыбкой на лице отпил американо. Субин поражался подробности отчета, но Тэхён, который учился на юриста, рассказывал ему, что такая детализация — это норма и обязательный аспект любого личного дела преступника. — Не знаю, руки не тряслись. Я думал о том, почему они сказали, что я не прав, и все, — фраза «расслабленная улыбка, откинутая на спинку стула рука» выделялась курсивом. — И ты решил, что тебе нужно их убить? Почему ты подумал, что можешь лишить троих людей жизни из-за того, что они с тобой поспорили? «Пожал плечами, оперся локтями о стол и начал нервно крутить в руках стакан. Отвел взгляд, не смотрел в глаза». — Бомгю, что ты чувствуешь из-за содеянного? «Отрицательный кивок, «Ничего», снова расслабленная поза и взгляд в глаза». — Их родители будут по ним скучать. Ты же знаешь, что они погибли? — Знаю, — «взгляд не отводит, выглядит весело и безразлично». — Ты не раскаиваешься? — Почему я должен? Они заслужили. Субин тогда захлопнул папку и не сумел прочесть дело до конца. Бомгю, безразличный к своему преступлению и тому, что убил троих своих друзей, поджег дом, его напугал. Он и представить не мог, что кто-то на такое способен. Далее писалось, что подросток испытал от поджога удовольствие, с детским интересом смотрел на огонь, воспринял все как игру и не понимает, что совершил преступление. Это Субин прочел уже потом, когда надзирательница вернулась с двумя чашками кофе и протянула ему одну. Она рассказала, что была на суде Бомгю и он вел себя там так, будто пришел на пары в университет — с интересом слушал все, что говорят адвокаты и судья, спокойно и радостно поздоровался с родителями погибших друзей и не проявил никакой эмпатии ни к одному из присутствующих. Единственный раз, когда отрицательные эмоции скользнули на его лице, случился, когда объявили его приговор. Преступление было совершено четыре года назад, когда тому едва стукнуло пятнадцать, и посадили его на четыре года. Один год судья оставил на интенсивное лечение в психиатрической клинике, а далее — совершеннолетие, и никто из окружающих не имел право знать, что среди них ходит абсолютный психопат. Так как же так вышло, что Субин — совершенно здоровый психически, не обделенный вниманием семьи и друзей, с насыщенной жизнью вне колонии и кучей интересов, в этом психопате погряз? За время, что он работал в учреждении, он успел вступить в одни отношения и порвать с девушкой спустя три недели. Что-то было не так, и по-началу он оправдывал это тем, что они вдвоем просто несовместимы характерами, пока не осознал: приходя на работу, он пялится в нижний левый монитор не потому, что его заинтересовало дело малолетнего психопата. Он пялится, потому что подросток в камере, читающий книги, пишущий в дневнике, обнимающий игрушки, принесенные родителями, пялится в камеру, интересует его сам. Субину интересно, каково это — общаться с человеком, без зазрения совести совершившим подобного рода преступление. Но больше Бомгю его будоражил. В последние дни его нередко посещало желание уволиться, лишь бы больше не видеть Бомгю и не испытывать самого себя. Он надеялся. что полноценно вернувшись к привычной жизни и исключив из нее работу в исправительном учреждении, он снова станет нормальным. Избавится от влечения к Бомгю, от желания острых ощущений: каково это — быть с психопатом? Нормальных людей не привлекают психи. Субин считал себя нормальным. Но он все не увольнялся, а следом думал: «через три месяца Бомгю выйдет на свободу». Он не без страха за свое до этого стабильное ментальное состояние думал о том, что они могут встретиться за пределами колонии. Там, где его не будет стеснять маленькая охранная комнатушка, а Бомгю будет представляться всем нормальным подростком, так же, как и остальные, проживающим свою жизнь. И второе перевешивало. До перерыва оставались считанные минуты. Воздух в комнате все еще стоял душный, он все еще хотел спать, а мозг все еще не до конца протрезвел, хотя алкотестер на приемке являл допустимый показатель. К середине ночи стало откровенно скучно: все до этого бодрствующие заключенные уже крепко спали, а Бомгю, видимо, надоело маячить перед камерой и он лежал в своей кровати в обнимку с плюшевым медведем, бездумно пялясь в потолок. Субин посмотрел за ним еще пару минут, пока таймер в часах не оповестил его о перерыве, и он смог наконец выйти наружу. Охранная комната по стечению обстоятельств находилась в Блоке «Б». Он мог бы утолить свой интерес и заглянуть к камерам, где сейчас не было надзирателей из-за того, что все заключенные были заперты в просматриваемых с камер помещениях. Мог бы открыть массивный засов, заглянуть внутрь, встретиться с Бомгю лицом к лицу. Увидеть его, обнимающего детскую игрушку, вживую. Но то было лишь навязчивой идеей, посещающей его каждую смену, и он силой заставлял себя пойти в другую сторону и освежиться под проточной водой в уборную. Сполоснул лицо, посмотрел на себя в зеркало: кожа в сочетании с блондинистыми волосами казалась совсем бледной, под глазами залегли синяки. Ему не стоило столько пить и лучше было поспать перед работой, но близилось окончание учебного года и развеяться было просто необходимо. Он устал от учебы и подработки, но его жизнь все еще была в разы краше и лучше, чем у большинства его знакомых, и он не особо жаловался. Вне работы он не чувствовал себя загнанным в угол зверьком. Тут, в небольшом исправительном учреждении для малолетних подростков, где царила атмосфера постоянного напряжения, а подростки, осужденные за свои деяния, кажется, вовсе в них не раскаивались, он иногда даже чувствовал себя лишним. Всего на два года старше Бомгю, он слишком отчетливо понимал их социальную разницу, и тот факт, что преступник его так сильно привлекал, ситуацию лучше не делал. Несмотря на современный интерьер колонии, идти глубокой ночью по едва подсвеченному тусклыми настенными лампами коридору было пугающе. Узкий проход между служебными уборными и охранной комнатой Субин обычно пересекал почти бегом, стараясь избавиться от гнетущего ощущения опасности, о которой речи тут и не шло. И, захлопывая за собой массивную дверь и щелкая замком, он опирался о нее спиной и едва не сползал на пол. Это чувство напоминало ему о детстве, когда приходилось бежать от выключателя до кровати и быстро укрываться, лишь бы монстр не схватил его за голую ступню. Ему не хотелось есть, поэтому он достал из маленького холодильника у дивана банку энергетика и уселся на стул. На экранах все еще не происходило ничего интересного, и ночь обещала быть по обычаю скучной: все заключенные спали крепко от того, что днем выматывались на учебе и отработках, и следить за ними было скучно. В слабо подсвечиваемых комнатах едва виднелись очертания коконов из одеял. Бомгю под одеялом не лежал. Широкая футболка задралась и оголила впалый живот, из-под штанин широких шорт слишком четко проглядывались бледные худые ноги. Удивительно, но картинка была слишком четкой для старых мониторов. Стажирующие его старшие объясняли это хорошим качеством записи камер и тем, что экраны хоть и были старыми, но хорошо обслуживались у производителей до сих пор. Субин, в технике разбирающийся не лучше, чем в готовке, кивал и все еще продолжал удивляться. И до этой ночи Субина не сильно привлекали остальные пять работающих камер: обычно следить за заключенными не было делом интересным. Один только Бомгю умудрялся вызывать в нем желание на него смотреть, и сейчас, когда он лежал на кровати с рукой на оголенном животе и согнутыми в коленях ногами, Субин не мог оторвать от него взгляд. Неправильно было его вожделеть. Бомгю словно видел, кто за ним следит. Словно знал, когда комната охраны пустует, а когда за ним наблюдают, и спустя три минуты, как Субин вернулся, он вдруг зашевелился. Он посмотрел прямо в камеру, улыбнулся — его улыбка в слабом свете выглядела до чертиков привлекательной. Рукой скользнул по животу выше, задрал футболку еще сильнее, а вторую руку завел за голову и схватился за металлический прут изголовья. Субина передернуло. Он наклонился ближе к монитору, потому что представленной глазам картине не верил: Бомгю любил дразниться на камеру, но еще ни разу не делал такого. Он сполз пятками по смятой простыни и слегка расставил их в стороны, выгнулся, и улыбнулся шире сразу после судорожного Субинова вдоха, будто знал, что творится в охранной комнате. В таких ситуациях у Субина было два варианта действий: сообщить надзирателю или, если его представшая картина не смущает, забить и позволить ему издеваться дальше. Субина картина смущала и даже больше — она возбуждала до поджатых кончиков пальцев, — но сообщать об этом он не собирался. Было интересно, докуда Бомгю дойдет, где остановится. Бомгю, кажется, был намерен идти до конца. Рукой, оглаживающей тело, он снова спустился до живота и пальцами ухватился за резинку тряпичных шорт, оттянул ткань вниз и оголил тазобедренную кость, а глаз от камеры все не отрывал. Субину казалось, что Бомгю смотрит ему прямо в глаза. Как дьявол, искусно манипулирующий им одним своим взглядом, и до того сомневающийся в своей адекватности Субин готов был ему поддаться. Он неотрывно наблюдал за тем, как тот одной рукой стягивает с себя шорты до середины бедра, как скидывает их с себя окончательно пятками, как откидывает больше ненужную ткань в сторону и широко расставляет длинные худые ноги в стороны. Настолько широко, что одна согнутым коленом упирается в бетонную стену, а другая свешивается с кровати. До того привлекательная, ужасно возбуждающая картина, что отрываться от нее не получается даже после уговоров самого себя. Субин хочет заставить себя закрыть глаза и набрать по внутренней линии надзирателя, чтобы тот Бомгю за это представление наказал, чтобы следил за ним всю ночь, стоя у закрытой двери камеры, но не может сдвинуться с места. Пальцы ноют от того, как крепко он сжимает в них ручки стула. Он не включает звук из последних сил. Смотрит, как Бомгю сжимает в руке возбужденный член, как вскидывает бедра вверх и зажмуривается, но тут же открывает глаза, чтобы снова заглянуть в камеру. Прямо в центр, будто в глаза. Субина едва не трясет от того, насколько представшая перед ним картина ему нравится. Он чувствует, как у самого твердеет в штанах, как жесткая джинсовая ткань неприятно давит на возбуждение, но к себе не прикасается. Не готовый опускаться до уровня дрочки на заключенного за поджог и убийство подростка. Однако, он почти сразу меняет свое решение: Бомгю рукой, которой до этого с силой сжимал изголовье кровати, прикрывает рот в, видимо, шумном стоне — Субин все не решается включить звук, заведомо понимая, что ему совсем сорвет крышу, — и облизывает два пальца. С каждым движением рукой по члену его подкидывает на твердом матрасе, словно кто-то другой ласкает его, и смоченные слюной пальцы касаются сжатого колечка мышц. Дрожь, прошедшая по телу, ощущается для Субина разрядом тока. Он сдерживается, не прикасается к себе до победного, пока Бомгю не вводит в себя сразу два пальца, замедляя движения рукой по члену, и медленно ласкает себя, не отрывая полуприкрытых глаз от камеры. Субину хочется взять из сейфа ключи и пойти в его камеру. Хочется открыть дверь, ошарашить такого расслабленного, довольствующегося своими пальцами Бомгю, сорваться на нем, потому что возбуждение — почти болезненное, — затмевает до того чистый рассудок. Ему кажется, что он вот-вот сорвется: впервые наблюдая такую картину, он не позволяет себе сравнить ее ни с одним порно, ни с одним хоум-видео, даже с собственным опытом. Потому что Бомгю больше, чем объект симпатии. Бомгю — это сжатые до побеления кулаки, это болезненное возбуждение и испытываемое им впервые вожделение к его внешнему виду, к стройному телу, к пальцам, до самые костяшки погруженными внутрь, к его странно-сумасшедшей натуре. Он, не в силах больше сдерживать себя, расстегивает ширинку и позволяет себе тихо застонать даже от легкого прикосновения к возбужденной плоти. Рука неосознанно подстраивается под их общий ритм: он оттягивает крайнюю плоть, наблюдая за тем, как Бомгю от этого действия по другую сторону экрана подбрасывает на кровати, как он открывает в беззвучном стоне рот и выгибается, глубже погружая в себя пальцы. Как мелко подрагивают его бедра, когда он проходится раскрытой ладонью по покрасневшей головке, и Субин повторяет за ним, отчего чувствует, что вот-вот кончит. До того обладающий большой выдержкой, сейчас он готов закончить спустя пару минут дрочки, но вовсе не из-за крышесносных ощущений собственной руки. Казалось, не нужно было прикасаться к себе, чтобы получить оглушительный оргазм: один только взгляд на Бомгю и его глаза, смотрящие напрямую в камеру сводит с ума. Субин кончает раньше, чем Бомгю, и рискует возбудиться снова. Подросток ярко улыбается в тот момент, когда он пачкает свою футболку, и то ли дело в собственном поступающем оргазме, то ли он и вправду видит что-то сквозь красный мигающий огонек. Он дрочит себе интенсивнее, а пальцы загоняет все резче и глубже и, кончая, зажимает свою руку бедрами. Субину теперь видно только его погруженные внутрь пальцы и лицо, искаженное гримасой удовольствия, но и этого хватает, чтобы окончательно потерять рассудок.

***

Субин быстро принимает решение уволиться и не жалеет об этом даже спустя три месяца, когда в знойную жару наступившего мая приходится тухнуть под кондиционером кафе, в которое он устроился официантом. Он все еще вспоминает Бомгю, не может не — та ночь впилась в голову с когтями и поначалу не отпускала даже днем во время учебы. Потом он стал думать об этом меньше, вспоминая картину размеренным кино, которое смотрел единожды и больше не пересматривал. Однако ощущение от собственной ненормальности не покидало его никогда. Он все еще корил себя за нездоровый интерес к человеку очевидно сумасшедшему, и только после увольнения понял, что интерес этот представлял нечто большее. Он, кажется, действительно влюбился, только вовсе не во внешность. Конечно, Бомгю был до одури красив: с пушистыми темными волосами, большими глазами, вопреки его натуре сверкающими, словно у ребенка, и ужасно очаровательным взглядом. Он смотрел на всех с едва вздернутыми бровями, так невинно-наивно, будто та часть его биографии, где он без зазрения совести поджег чужой дом и лишил троих людей — собственных друзей, — жизни, была выдумкой. Субина к его собственному ужасу привлекла именно эта часть. Он сфотографировал всю папку, зачем-то иногда перечитывал транскрибацию допроса, суда и его собственные показания, и видел в них не меньше, чем интересный рассказ человека, с которым это хочется обсудить. Напрямую спросить, каково это — жить с таким грузом на душе. Только что-то ему подсказывало, что для Бомгю это грузом не было вовсе. Тэхён воспринял его желание уволиться с такой радостью, будто знал, что творилось у него в голове. Субин не решился рассказывать ему о Бомгю и о том, какие грязные мысли он хранил в своей голове. Он постыдился показывать ему двадцать шесть фотографий его личного дела, рискуя выставить себя больным и помешанным, каким для себя и являлся, и хранил в папке под паролем короткую видеозапись с монитора, на которой разморенный ярким оргазмом Бомгю слизывает с пальцев собственную сперму и улыбается в камеру, как в глаза. Как он спускает широкую футболку до бедер, лениво натягивает шорты, как моет руки в ледяной проточной воде и, напоследок заглянув в камеру, ложится в постель и засыпает. И самое неправильное во всем то, что Субин эту видеозапись пересматривает. Сначала каждый день, потом раз в неделю, сейчас не смотрел уже месяц, но руки чесались открыть ее прямо в служебном помещении в окружении остальных сотрудников. К своему счастью не до конца лишенный здравого рассудка, он этого не делает. — Я сейчас зажарюсь, — в отличии от зала, кондиционер в кухне работал плохо. Тэхён, подрабатывающий поваром в том же кафе, что и Субин, и пригласивший его к ним, топает ногой и опирается о кирпичную стену позади. Они вышли на перекур, хотя никто из них не курил, лишь бы просто проветриться в свои заслуженные пять минут отдыха. Несмотря на ужасную усталость, Субин все еще ни капли не пожалел, что сменил работу. — Немного осталось, — он треплет друга по светлым волосам и опирается рядом. Солнце уже садится, город погружается в темноту. В последние минуты заката даже задний двор кафе с лесистым парком чуть поодаль и заполненными доверху мусорными контейнерами выглядит необычайно красиво. Редко мимо проходят люди, вышедшие из парка, и Субин отслеживает их спины взглядом, ни о чем не думая. Ему хочется проветрить голову: слишком много разговоров и натянутых улыбок для него, обычно искренне наслаждающегося жизнью. — Хочу сегодня выпить, будешь? — Не хочу, завтра смена, — уставший организм и на трезвую голову работает едва. С того дня — последнего рабочего в колонии, — он еще ни разу не пил. Тэхён надувается и слабо бьет его кулаком по плечу. Удивительно милый в своих действиях, что совершенно не вяжется с холодной точеной внешностью, он вызывает у Субина легкую улыбку и помогает окончательно расслабиться. — Ты как всегда зануда, — комментирует Кан. Субин смеется и кивает: — От зануды и слышу. Перерыв заканчивается. Субин наслаждается последней минутой заката и уже готовится заходить в помещение, когда из парка выходит очередная компания и направляется в их сторону чтобы, видимо, завернуть за угол и выйти на основную дорогу. Он бы не обратил на них внимания, если бы не заметил среди них человека, явно выделяющегося среди остальных. Он выше, чем другие, и на голове — копна пушистых темных волос. В джинсовом комбинезоне, большой белой футболке с одним закатанным рукавом, оголяющим тонкую руку. С большими глазами и внимательным взглядом на одного из парней, с большими сверкающими глазами. И малиновыми губами, растянувшимися в широкой улыбке, стоило ему обратить на Субина внимание. Бомгю останавливается в пяти метрах, машет ему рукой и смеется. Субин может только в ступоре пялиться на него, все еще держась за металлическую нагретую ручку двери. — Ты его знаешь? — как-то настороженно спрашивает Тэхён, на что Субин ему кивает, запоздало понимая: нужно было соврать. Однако Бомгю подбегает к нему, оторвавшись от своей компании, и резко обнимает, прижимаясь щекой к груди. Он немногим ниже и сильно худее, в руках, по инерции обнявших его, ощущается до странного комфортно. Субин совсем не понимает, откуда Бомгю его знает, почему так ему обрадовался, с чего решил обнять, почему сжимает в своих руках так сильно, что ставит в ступор всех вокруг. — Привет, Субин-хён, — он отстраняется и, не переставая широко улыбаться, берет его под руку, — Давно не виделись. Субин неуверенно отвечает: — Ага, привет, — появляется иррациональное желание сжать его в своих объятиях снова, но сначала понять, что вообще происходит. Откуда, черт возьми, Бомгю его знает? Как он узнал человека, которого наверняка видел лишь мельком в те крайне редкие моменты, когда ему приходилось стоять вдалеке с другими надзирателями на огромном стадионе или в самом начале столовой у самого входа, где шестеро подростков обедали, скучковавшись в другом углу помещения? — Ты меня не узнал что ли? — Бомгю надувает губы, но улыбаться не перестает. Он смотрит хитро из-под ресниц, видимо, собирается сделать что-то такое, что Субину о нем напомнит, и он понимает, что именно. Только понимает поздно, в ту секунду, когда Бомгю игриво закусывает кончик указательного пальца и тут же возвращает его ко второй руке, подмигнув, — Вспомнил? — Нам идти пора, — окликает сбоку Тэхён. Он выглядит настороженно и тянет Субина за собой, пока Бомгю держит его с другой стороны. — Стой, стой, — просит он, — Во сколько ты заканчиваешь? Я подожду. — Через час, — он едва давит из себя слова и повинуется Тэхёну. Они вместе заходят в служебное помещение, оставляя Бомгю за дверью, и Субин выдыхает. Он совершенно не ожидал увидеть Бомгю здесь, более того, не думал, что Бомгю его помнит. И он, видимо, осведомлен о том, кто был по ту сторону камеры в ту ночь, иначе объяснить его поведение никак не получается. Настороженный Тэхён отпускает его руку и убеждается в том, что запер за собой дверь. — Что это было? — спрашивает он, пока моет руки и натягивает на себя форму. — Давний знакомый. Сто лет его не видел, — врет Субин. Он просит Тэхёна не беспокоиться и натягивает улыбку, и с ней же выходит в зал, где тут же видит одиноко сидящего за дальним столиком Бомгю. Тот оглядывается по сторонам и, заприметив его, снова машет рукой. Он трясет коленом и перебирает какую-то ленточку в пальцах, словно нервничает, но на лице довольства столько, что Субин теряется. Он не понимает совершенно ничего, однако до конца смены еще целый час. Теперь вместо желания поскорее закончить он надеется задержаться, лишь бы Бомгю надоело его ждать и он ушел, но на подкорке он все равно понимает: почему-то видеть подростка здесь ему нравится. То самое подсознательное желание и привязанность к этому человеку заново вспыхивает в больной голове. Он бы предпочел, чтобы этих мыслей там не было. Время пролетает с небывалой скоростью и, кажется, впервые с начала его работы здесь все гости расходятся вовремя. Бомгю кивает ему на выход, когда администратор идет закрывать дверь, и, оказавшись снаружи, заглядывает в широкое стекло, широко улыбаясь. Субин кивает ему и возвращается к уборке зала. — Тебя сегодня ждать? — спрашивает Тэхён перед тем, как уйти, пока переодевается. Субин и сам не знает, вернется ли он в общежитие, но все равно кивает: — Если приду, напишу, пока не знаю, — говорит он. Тэхён с ним соглашается и провожает все тем же настороженным взглядом. Бомгю стоит, прислонившись спиной к столбу, и заметно вздрагивает, когда Субин подходит к нему со спины. Он не планировал его пугать, это вышло неосознанно, но Бомгю забавно сжимается на пару секунд и смотрит на него с легкой улыбкой и широко распахнутыми глазами. Он выглядит, как обычный излишне миловидный подросток, и Субин очень хотел бы стереть из головы причину, по которой он вообще его узнал. Но снимки и видеозаписи, хранящиеся на его компьютере, не дают забыть ни о чем. — Сразу спрошу, — сходу начинает он, силясь не показать своего удивления и того, насколько он запутан, — Откуда ты меня знаешь? Бомгю в ответ смеется и пожимает плечами. — Ты знаешь, откуда, — он берет Субина под руку и ведет в сторону парка, из которого вышел часом раньше. Закрадывается мысль, что сейчас его там и убьют. Деревья горят слишком хорошо. Будто в подтверждение пугающих мыслей, Бомгю достает из кармана зажигалку и прикуривает сигарету, которую все то время прятал за ухом. Субин на секунду пугается, пока не замечает запах табачного дыма, но Бомгю все еще не выпускает зажигалку из свободных от Субиновой руки пальцев и держит ее в ладони, будто специально пытаясь напугать. — Ты видел меня раза два, я не представлялся, — возражает он. Свет от фонарей теряется в тенях деревьев, когда они проходят по тропинке к скамейкам, спрятанным от лишних глаз широкими кронами, украшенными гирляндами. В парке пусто, нет ни одной живой души. — Да все твое имя знали, — возражает Бомгю. Его голос оказывается излишне громким и эмоциональным. Субин на секунду жалеет, что тогда не включил звук. — Ладно, допустим. Что тебе от меня надо? Они усаживаются на скамейку друг рядом с другом. Бомгю курит спешно и затягивается часто, будто изголодавшийся по табаку за четыре года в колонии. По подсчетам Субина он вышел всего три дня назад. — То же, что и в твой последний день, — он улыбается и, выкинув окурок на тропинку, ложится головой на его плечо. Тусклый огонек гаснет до того, как успевает поджечь сухую траву. Субина передергивает. — Откуда ты знаешь, что было в мой последний день? Он даже думать не хочет о том, что Бомгю знает, что он делал. Что он смотрел, что возбудился, что, в конце концов, позволил себе подстроиться под общий ритм и кончил раньше, чем успел понять, чем занимается. Но Бомгю, кажется, и без его слов все понимал. Он тихо хохотнул и переместил руку, которой до этого держался за его предплечье, на бедро. Сжал напряженную мышцу в пальцах и подобрался ладонью выше, к самому паху, но не прикоснулся. — Не скажу, — теперь его голос звучал гораздо тише. Он сбавил тон, заискивающе прошептал: — Я же знаю, что тебе тогда понравилось. Не делай вид, что это не так. Он коснулся мизинцем паха. Погладил будто не решаясь пойти дальше. Субин хотел убрать его руку, сжать в руке тонкое запястье и не дать собой управлять, но вспоминая, как легко поддался чужому не то очарованию, не то контролю даже через монитор камеры, сомневался, что теперь, когда Бомгю сидел рядом и аккуратно и медленно к нему прикасался, он сможет противиться. От запаха его волос, от руки, с каждой секундой все смелее поднимающейся выше, сносило крышу. От осознания, что они в общественном месте, что Бомгю — тот самый человек, сотворивший действительно ужасные вещи, — сидел рядом и мог управлять его сознанием даже без слов. От того, что быть ведомым в этой ситуации ему нравилось. — Я хочу, чтобы ты был со мной, — Бомгю говорил тихо и игриво, как если бы все это было одной большой шуткой. Однако он подкреплял свои слова действиями: окончательно подобрался ладонью к паху и сжал твердеющий член сквозь ткань джинсов. От плотной ткани ощущения приглушались, но больше, чем его прикосновения, доставляло само осознание происходящего. — С чего я должен быть с тобой, если я тебя даже не знаю? — ему нужно было спросить: «с чего я должен быть с тобой, если ты конченный псих?», только теперь его положение вызывало липкий страх. В правом кармане у Бомгю лежала зажигалка, а они сидели в самом центре лесистого парка. И подросток, отсидевший в исправительном учреждении четыре года, о своем поступке не раскаивался. — Потому что я хочу, ты мне понравился, — Бомгю на секунду отстранился, чтобы пересесть к нему на бедро, коленкой протиснуться между и прижаться к паху. Под его тонкой свободной тканью комбинезона возбуждение виднелось слишком очевидно. Как и тогда, Бомгю смотрел на него из-под ресниц и улыбался контрастно со своим поведением и натурой мило. Он немного отодвинулся назад, обвил его шею руками и выгнулся так, что Субин почувствовал своим бедром его возбуждение. Он скользнул бедрами вперед и назад, прикрыл глаза и уткнулся носом в плечо. Задышал прерывестее, снова двинулся, как на пробу, и от того, как член сдавило между чужой ногой и им самим, тихо простонал. — Я тебе идеально подхожу, — тихо прошептал он, уверенный в своих словах. Субин с ним не был согласен, но спорить не пытался. Ощущения от прижатого к паху колена доставляли странное непривычное удовольствие. Бомгю горячо дышал в его шею, обнимал обеими руками и не переставал елозить, тихо постанывал, коленом давил на член иногда болезненно и неприятно, но у Субина от этого окончательно отключался мозг. Он сжал худое тело в ладонях и попытался остановить Бомгю, но не рассчитал силу: впился пальцами в кожу так сильно, что Бомгю тихо всхлипнул и рукой схватился за его запястье. — Прости, — зачем-то извинился Субин. С непривычки или страшась причинить боль, что казалось смешным в их ситуации, но Бомгю лишь тихо хихикнул и уткнулся губами в его шею. — Все нормально, сдави сильнее, — ожидаемо попросил он. Субин повиновался, сжал пальцы на талии так сильно, что под подушечками почувствовал, как сдавались хрупкие ребра. Он больше не контролировал свою силу. Откинул мысли в сторону, когда почувствовал, как Бомгю укусил его за шею, как больно сжал челюсти, когда в очередной раз прижался членом к бедру, и всхлипнул, снова обняв его обеими руками. Субину было мало. Его больше не волновало, что они в общественном месте: удивительная способность Бомгю затмевать его мысли одним своим существованием поражала, радовала и возбуждала одновременно. Он до неправильного хорошо ощущался в его руках, красиво смотрелся, когда сильно выгибался, чтобы прижаться пахом к его бедру, и до ужаса возбуждающе постанывал в кожу на шее, когда почувствовал приближающийся оргазм. — Я близко, — предупредил он, — Сейчас… Его голос сорвался на высокий стон, когда Субин опустил одну руку ему на ягодицу и крепко сжал. Он сам возбудился настолько сильно, что готов был вот-вот кончить. От жаркого дыхания в шею, от укусов, от того, как Бомгю к нему прижимался и тихо постанывал, когда приближался к оргазму и когда сжал в пальцах его волосы на затылке, кончая. От того, как он выбился из сил, но все равно пересел на его бедра полностью и, не отрывая лица от его шеи, сквозь ткань джинсов сжал в ладони член и провел несколько раз вверх-вниз. Субин позорно кончил от легких касаний, но больше — от того, что перед собой видел. — Тебе бы поактивнее быть, — хохотнул Бомгю, разморенный оргазмом. Он не слезал с его колен и, кажется, не планировал даже отстраняться. — Ты меня, можно считать, изнасиловал, в курсе? Субину хотелось возмутиться и скинуть Бомгю с себя, но шевелиться было лень. Он устало откинул на спинку скамейки голову и прикрыл глаза. Ладони все еще покоились на чужой талии, а Бомгю смеялся, такой же уставший. — Зачем ты меня нашел вообще? — все же спросил он. Влюбленный в преступника, — в его преступление, — любовью нездоровой, он боролся в голове сам с собой. С одной стороны хотел прекратить эти еще не зародившиеся странные отношения между ними, с другой — погрузиться в них с головой, потому что терять все равно было нечего. Если в голове однажды появились мысли о симпатии к сумасшедшему человеку, если они закрепились, почему ему нужно было их отпускать? Даже если на подкорке сидел липкий страх за себя и свою жизнь, азарт был сильнее. И Бомгю, внешностью и поведением контрастирующий со своей натурой, влюблял в себя. Немного сумасшедший в поведении и совершенно чокнутый в действиях, он походил на героя комикса даже не про антагониста, про злодея. — Потому что ты мне понравился, а я понравился тебе, — пробормотал Бомгю. Он, кажется, засыпал. Совсем как ребенок. — С чего ты взял, ты мне понравился? — Субин, размышляя о своем, сам не заметил, как стал поглаживать сгорбленную спину. — Чутье. — Собака что ли? Бомгю засмеялся и, полностью ошарашив и без того потерянного в ситуации Субина, гавкнул.