(не)знакомое

Под самым потолком тускло, мигая, светит единственная лампочка, и света от неё не хватает даже на то, чтобы рассмотреть окружающие предметы. Воздух спертый, с запахом пыли и старой краски, забивающий лёгкие. Руки крепко связаны за спиной, от кистей до предплечий, металл холодит обнажённую кожу. Ногами тоже не пошевелить — верёвка плотно обвила щиколотки. Света оглядывается бегло, замечает очертания заполненных полок, в темноте неожиданно кажущиеся наблюдателями. Некогда белое покрывало перед собой, скрывающее что-то страшное, что-то опасное. Фигуру рядом, знакомую, рослую, как у медведя. — Кость… это?.. Мысли путаются и болит голова. В нос фантомным запахом, сильным и ярким, ударяет хлороформ. Света зажмуривается на пару долгих секунд. — Не стоило тебе лезть, Света. Говорит он отстранёно и угрожающе. Подходит, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Возвышается и опускается на одно колено, прикладывая руку, большую, как медвежья лапа, к её щеке. — Зачем, Кость? Света льнет к ладони, трётся о неё благодарной Моськой, привычно, на интуитивном уровне ища защиты. — Ты всё равно не поймёшь. — Я… попытаюсь. Он стирает большим пальцем её выступившие слёзы. Усмехается грустно одним уголком губ, вспоминая неясное, тревожное, не отпускающее до сих пор. настолько яркие краски зимнего леса, что ему, танцующему, они кажутся сплошным ярким пятном… конфеты, так много, что он не верит своему счастью, хоть и не помнит обёрток, только вкус, непривычный, сладкий-сладкий… весёлую мелодию флейты, завораживающую, волнующую, побуждающую плясать, стаптывая ноги, до изнеможения и усталости… — Знаешь, почему я верю в мистику? Не из-за сказок каких-то, которые бабки детям вечерами рассказывают. Из-за того, что сам видел. Ты ведь уже пронюхала, что меня похищали тридцать лет назад? Света смотрит на него серыми глазами, испуганными, внимательными. — На самом деле, я сам пошёл. Услышал мелодию как-то ночью и как зовёт кто-то. Ласково так. На поляну вышел, светлую, как днём… а дальше не помню. Только то, что хорошо очень было. И конфеты, вкусные, сытные. Осенью даже это вспомнить не мог, а сейчас вон, в голове словно туман проясняется. Глядишь, и остальное со временем вспомню… — Так зачем ты… детей… убиваешь… Кость?.. — Нашептывает мне что-то, Светик. Как приказы даёт. Приведи Сеню. Вову Матюхина. Дай угощение. — А дети… идут… «доверяйте милиционерам»… И ты… ты… Она захлебывается. Слезами, речью, подсознательно себя останавливает. Костя большой, как медведь, рослый, и проблемы у него с головой. — Я ничего не делаю, Света. Я их только привожу. — Врёшь… Сенечку нашли подвешенной, почти распятой, всю в крови. Для этого сила нужна. — Тебе Петров так сказал? Что её распятой нашли? Света отворачивается, молчит. Тихонов вздыхает. — У страха глаза велики, Светик, а Антон мальчишка довольно странный, выдумывает всякое. — Но всё равно она пропала… Костя. Она, Вова, Семён… Ты убил их? Скажи. Пожалуйста. — Нет, Светик. Я их не убивал. — Тогда зачем ты меня сюда притащил? Нашептали тебе? Света усмехается, глотает солёные, горькие слёзы. Она не верит ни единому его слову. Как и в то, что выберется отсюда живой. Фигура высокая, точно медвежья, мигание лампочки закрывает.

***

Темнота. Спертый воздух. Холодный металл. Связанные руки. Ткань во рту. Страх. Светлые волосы. Красная кнопка. Мерное гудение. Заглушенный вой. Хруст костей. Удовлетворение. его?

***

— Как же так, Кость?.. Сокрушается Михалыч, за плечо отечески треплет, смотрит жалостливо. Тихонов голову на скрещенные на столе руки роняет. — Не знаю… не знаю. — Хорошая девушка была. И так… внезапно. Видимо, накопала что-то, на паскуду эту, маньяка… ужас-то какой. — А я не уберег её, понимаешь? Не сказал: ты в это дело не суйся. Я ничего не сказал… Подумал, что она может узнать такого, чего не можем узнать мы?.. Сволочь. — Не кори себя, Костя. Ты не виноват. — А если бы мы раньше его поймали, Михалыч? Он допивает треть бутылки разом. Водка жжет горло, обжигает пищевод и водит сознание, притупляя эмоции, помогая. — Хватит, Кость. Мы и так все эти дни почти безвылазно лес прочесываем. Что-нибудь, да найдём… Мосенька, иди сюда, милая. Тоже плачет? Тихонов наблюдает, как Михалыч собаку его гладит, лохматую, осунувшуюся, повесившую голову. — Каждый вечер воет, у кровати перед сном топчется. Света ведь… Разбаловала её, с нами спать разрешала. — Неудивительно. Хороших людей звери любят.

***

— Костя… Костенька… Прошу, не ломай мне кости мясорубкою, не дроби хрящи и мелкие косточки, уйми боль терзаемую, собери обратно осколочки, обвяжи их сухожилиями, верни на место мышцы, мускулы, влей обратно сукровицу… Или подержи мою голову, глазки стеклянные, открытые, заткни нос чем-нибудь, чтобы не видела я этого, не чувствовала запаха. Ведь таз больно дробится, со всеми органами, воздушным шариком лопаются яичники, пронзаемые косточками. Пахнет мочой и кровушкой, кишки на лезвия лентой наматываются. Пожалуйста, придержи мою голову, ведь раздроблены уже пальчики. Фаланга за фалангою, ломаются с шумом запястные косточки… Пожалуйста, Костенька, выколи мне мёртвые глазики… Тихонов вздрагивает, просыпается. Многих ещё в бреду увидит, если доживёт до семидесяти. Успокаивается.