умирая в облаках.

У ангелов ведь не бывает хандры, плохих дней и морщин. Януш Леон Вишневский, «Одиночество в Сети»

      Дождь терзает лицо холодными иглами, ветер бьет в лицо. Серые облака пахнут пылью и свежестью и мягко ласкают его волосы промозглой влажностью. Сбоку мелькнула молния, и Арсений резко отлетел в сторону. В наушниках играют The neighborhoods, во рту жвачка бабл-гам. Арсений качает головой в такт музыке и снижается — сильные крылья разрезают воздух за спиной. Крыша серой девятиэтажки кажется с высоты достаточно милым местом. На ее поверхности белыми конфетти рассыпались окурки от сигарет, а громоотводы возвели свои когти в грозовое небо. Люди — свиньи. Ангелы, впрочем, ничем не лучше. Грянул гром. Арсений присел на самый край крыши и сложил крылья. Его розовая кофта стала серо-фиолетовой от дождя. Он порылся в карманах и вынул пачку сигарет. Подкурил от огонька, вспыхнувшего на пальце, и посмотрел вниз. Арсений устал. Он устал быть чертовой мессией, помогать страждущим и судить виновных. Чисто теоретически, последним должен заниматься не он, а Всевышний, но на небесах полный бардак, и приходится выполнять дополнительную работу. Арсений выпустил дым изо рта. Внизу пожилая дама Прасковья ругается с подростком с розовыми волосами, которого Арсений еще не знает — значит, не помогал. Прасковья чуть не попала под грузовик месяц назад, когда орала вслед двум девушкам, держащимся за руки, нелицеприятные вещи, но Арсений вовремя нажал педаль тормоза в КАМАЗе. Представительный седой джентльмен в костюме по имени Николай садится в черную блестящую машину с водителем. Он пытался выдвинуть предложение напасть на Чеченскую республику, но Арсений лучше всех знает Теорию вероятности и умело жонглирует случайностями — войны удалось избежать. Девочка лет пятнадцати выгуливает собаку — Марина, рыжеволосая и безрассудная, Арсений спас ее из лап пьяного отчима три года назад. Сколько же в мире глупых, глупых людей. Сколько же в мире случайностей и предрассудков. Эти люди не знают друг друга, но связаны между собой беспрерывной нитью — уставшим ангелом по имени Арсений. Они никогда не будут помнить лиц друг друга, но Арсений помнит тысячи лиц — всех их, до единого. Он скорбит по этому пропахшему железом и кровью, пропащему миру. Сзади раздается хриплый голос: — Парень, это суицид — это не выбор. Арсений оборачивается и видит перед собой незнакомого мужчину лет тридцати. У него спутанные от ветра кудри цвета пыльного жженого золота и трехдневная щетина. А еще болотистые, зелено-серебристые глаза и морщинки вокруг них. — Да я и не собирался так-то, — отвечает Арсений, тушит окурок о поверхность крыши и бросает его вниз. — Просто у тебя такая бутафория, — мужчина кивает Арсению за спину и усмехается. — Я подумал, ты захотел сделать все красиво и улететь на крыльях в мир иной. — Я бы и не против, но не могу, — досадливо отзывается Арсений и смотрит вниз. До него доходит осознание, и он поднимает голову. — Ты что, их видишь? — спрашивает, имея в виду свои крылья. — Конечно вижу, — удивленно кивает мужчина и садится рядом с ангелом. — Они из настоящих перьев, да? — он мягко касается оперения, и Арсений вздрагивает, а за ним и его крылья. Мужчина ошарашенно пялится на них и одергивает руку. — Так… Вчерашняя банка пива точно была лишней. Мне же показалось? — с надеждой произносит он. — Пиво тут не причем, — вздыхает Арсений и распахивает белые крылья, как бы обнимая мужчину рядом с ним. Если уж он видит его ангельскую сущность, то что поделаешь — придется рассказывать. — Мои крылья настоящие. — Кто ты? — хмурится незнакомец, но не отстраняется. — Арсений. Ангел. Приятно познакомиться, — рубит слова он, достает очередную сигарету и прикуривает с огонька на пальце. Мужчина смотрит на него, как на восьмое чудо света: — Боже мой… — Бога нет, — индифферентно отзывается Арсений и глубоко затягивается. — Правда? — непонятно спрашивает незнакомец. — Что — правда? — Что Бога нет, — поясняет он. — Угу, — поджимает губы Арсений, протягивает пачку сигарет с надписью «слепота» мужчине и мысленно рифмует: «Лепота». Тот берет никотиновую палочку и зажимает зубами. Арсений зажигает на пальце огонек и подносит к кончику сигареты. Мужчина затягивается и выдыхает дым. А затем почему-то смеется. — Вышел, называется, на крыше посидеть. Теперь вот, сижу, курю в компании ангела. Пиздец, — говорит он, а Арсений любуется затрепетавшими вокруг его глаз морщинками. — Это точно, — хмыкает Арсений. — Я, кстати, Антон, — представляется мужчина и протягивает руку. Арсений пожимает ее — мокрая от дождя и поразительно теплая. — Шастун. Переехал недавно в этот дом. — А я… де-юре живу на небесах, — Арсений тычет пальцем в небо. — А де-факто — в квартире на Литовском. — И как остальные реагируют на твои причиндалы? — спрашивает Антон взглядом указывая на крылья, которые до сих пор обнимают его спину. — Они их не видят, для них я — обычный, среднестатистический человек, — усмехается ангел. — Ты — первое существо в этом мире, которое увидело мое ангельское обличие. — Значит, нам нужно держаться вместе, Арс, — слух Арсения режет непривычная форма его имени, но он ничего не говорит. — Значит, нужно держаться вместе, Шаст, — соглашается ангел и тепло смотрит на этого странного человека.

***

— То есть ты был Кузьмой Мининым и остановил Интервенцию, возглавив Второе ополчение?! Арсений с усталой улыбкой кивает, помешивая чай в кружке. Спустя две недели плотного общения Шастун решил пригласить его к себе домой. — Меня немного заебала вся эта Смута, а туда еще и Польша со Швецией подключились… Ну, короче, дурацкая была история. Антон пораженно смотрит на него, совсем позабыв про свой чай и рулет с маком, одиноко лежащий на столе на кухне антоновой однушки. Это была уютная квартира с налетом советского времени: и обои в цветочек, и люстра с желтым иногда мигающим светом, и стулья со скрипучей сидушкой. В этом было какое-то свое очарование, и Шастун очень гармонично вписывается в этот интерьер. Он сидит, согнув одну ногу под бедро, в вязаном свитере и светит-светит-светит. Арсений давно не видел таких солнечных людей. Вернее, практически никогда. В средние века люди пытались лишь выжить, в советское время страну поглотил социализм, а в сейчашнее время люди совсем забыли про то, что нужно радоваться жизни, совсем забыли про счастье, веселье, взаимопомощь и поддержку. И они все спешат-спешат, ожидая непонятно чего: возможно, конца света, возможно, второго пришествия, а может быть, самого́ Всевышнего на этой бренной земле. Арсению доподлинно известно, что никакого Всевышнего давно уже нет. — Слушай, а это правда, что на Россию спустили все четыре Всадника Апокалипсиса? — спрашивает Антон, а Арсений удивленно на него таращится. — Ну, там, Чума, Голод, Война, Смерть? — Шаст, никаких попсовых Всадников Апокалипсиса и в помине нет, — улыбается уголком губ Арсений. — Есть только ангелы. И демоны, но мы с ними особо не пересекаемся. В этой божественно-демонической ахинее полный бедлам еще со времен Федора Иоанновича, и если бы были, плюсом к тому, что уже имеется, какие-то Всадники, я бы давно пал смертью храбрых. И так сейчас тяжко… — он вздохнул и затих. Антон сочувственно смотрит на него и пододвигает рулет. — Почему тяжко? — тихо спрашивает Шастун. — Потому что я… Я разочаровался в людях напрочь. В мире столько говна, Шаст, и мне приходится наблюдать за ним каждый не-божий день. Я… устал. Очень сильно устал. Люди творят такие страшные вещи, а мне приходится смотреть за этим и пытаться спасти хоть какой-то кусочек счастья, что еще остался. Когда разгорелась очередная война, я понял, что просто не могу жить больше в этом мире. Все мои усилия — тщетны, тщетны из-за тысячи миллионов людей на этой чертовой планете, — Арсений чувствует, как что-то капает с его лица, подносит пальцы к щекам и понимает — слезы. Как давно он не плакал. Выражаясь вполне серьезно, шесть веков назад. Антон внезапно встает, подходит к ангелу и тянет его за руку наверх. Арсений безразлично подчиняется ему и встает, тотчас же попадая в кольцо теплых рук. Шастун обнимает его и кладет подбородок ему на макушку. Поразительно, какой же он высокий. — Солнце, все когда-нибудь наладится, я обещаю, — шепчет он, поглаживая его спину. Крылья Арсения раскрываются сами по себе, захватывая их тела в плотный белый кокон. — Ты самый прекрасный… — он запинается, но продолжает: — самый прекрасный ангел, которого я знаю. И я считаю, что это ужасно несправедливо, что ты так страдаешь. Почему в этом мире не может хотя бы один ангел, такой удивительный и добрый, быть счастливым? Арсений смеется грустно сквозь слезы, уткнувшись Антону в грудь: — А много ли ты ангелов встречал? — получается очень приглушенно и тихо, но Шастун все понимает. — Только тебя, — честно отвечает он. — Но, как я понял, ангелы не очень-то и отличаются от людей. — Я неправильный ангел, Шаст, — говорит Арсений, поднимая голову и вглядываясь в глаза напротив. В свете желтой лампы они приобретают золотистый подтон. — Мои братья и сестры радостно выполняют свою работу, не задумываясь ни о чем, искренне веря, что их Отец когда-нибудь объявится. Они все счастливы, и им абсолютно похуй на людей. А я… я не могу жить в таком мире. Это невыносимо. — Ты прекрасный, Арс, прекраснее всех других ангелов. Ты чуткий, и оттого очень ранимый. И бесконечно удивительный. И мне жаль, что так вышло, но я постараюсь это исправить, — говорит Антон, и Арсению очень хочется ему верить. Шастун запускает руку в его мягкие черные волосы и гладит легонько, а Арсений млеет от этих прикосновений, прикрывает глаза, думая о том, когда в последний раз его касались так. Ему кажется, что они с этим мужчиной, что обнимает его и нежно гладит по волосам, знакомы всю жизнь, что он знает его всего до самых косточек — все его грехи и тайны от его мелких переживаний до страстного желания умереть. — Ты красивый, — произносит Антон, и Арсений распахивает глаза. — Нет, правда, безумно красивый, — повторяет мужчина, поглаживая пальцами его шею. — У тебя контрастная внешность — черные волосы и белая кожа. И эти глаза синющие… Хочу тебя нарисовать. — Ты умеешь рисовать? — шепотом спрашивает Арсений, глядя прямо в зеленые радужки. На лоб Антона красиво падает изогнутая тень от его золотистых кудрей. — Я ж архитектор, Арс, конечно я умею рисовать, — усмехается Шастун и ведет его в свою комнату. Там, в окружении миллиона бумаг, свертков, холстов, возвышались мольберт и пюпитр, заляпанные красками. Кровать была погребена под какими-то чертежами, а в углу комнаты стоял стеллаж доверху забитый книгами. Антон небрежными движениями освобождает поверхность кровати от бумаг и делает приглашающий жест. Арсений садится и недоуменно произносит: — Шаст, зачем тебе пюпитр? Антон жмет плечами: — Не люблю этюдники. Отец приучил — он был художником. Арсений внимательнее смотрит на пюпитр: его ножка до половины покрыта лазурной масляной краской, словно ее намеренно красили. Шастун садится на пол прямо на чертеж какого-то здания, держа в руках блокнот, раскрытый где-то на середине, и простой карандаш. — А теперь постарайся, пожалуйста, не менять позу. У меня, увы, нет фотографической памяти. Ангел кивает и чешет подбородок. — У тебя всегда такой беспорядок? Антон усмехается: — Практически всегда. Я слишком иррационален и деструктивен, чтобы зацикливаться на такой простой вещи, как порядок. К тому же, таким образом все мои проекты наглядно видны, когда лежат на полу. За столом я обычно работаю над чертежами, рисунками простым карандашом и картинками в диджитале. А для красок у меня мольберт и пюпитр. На кровати в основном лежат те бумаги, которые уже не нужны, но их некуда или лень убирать. Когда ложусь спать, просто сбрасываю их на пол, а утром складываю в тумбочку под столом. У меня там обширная коллекция всякого хлама, — рассказывает он, изящными движениями делая набросок. — А я приверженец порядка в квартире, но, хочу признать, в твоем бардаке есть определенная система. Мне нравится, — улыбается Арсений, любуясь Шастуном, который работает над эскизом, высунув язык от усердия. Он чуть хмурится, когда стирает что-то ластиком, и его взгляд теплеет, когда он смотрит на ангела, прежде чем вновь уткнуться в чуть желтоватую бумагу. У него на носу родинка прямо на том месте, где у Арсения небольшая вмятина. Словно Бог создал их носы специально друг для друга. Арсений вдруг чувствует сильную тоску. Этот человек напротив настолько светлый, незамутненный грязью их общего мира, дожил до своих тридцати пяти, умудрившись не запятнаться. Арсений ему не нужен: он — шеститысячелетнее замученное божественное создание, призванное помогать людям и совершенно разочаровавшееся в них. Зачем ему сломанный ангел, который не хочет выполнять свою работу? Не говоря уж о том, что союз человека и ангела вовсе странен. Его на небесах засмеют. На глазах вновь выступают слезы. Арсений вздыхает. Какого черта он такой неуравновешенный?! Антон опять поднимает взгляд, испуганно смотрит на ангела, встает и подходит к нему: — Что случилось? Я что-то не то сделал? Арсений качает головой и стирает мокрые дорожки слез с щек. Обнимает Шастуна за пояс, утыкаясь носом ему в живот. — Ничего, все хорошо, Шаст. Я просто очень боюсь тебя потерять, — шепчет ангел, сжимая в пальцах край свитера мужчины. — Арсений, посмотри на меня, — говорит Антон и проводит пальцами по его шее. Арс отрывает голову и глядит ему в глаза. — Я никогда тебя не оставлю, слышишь? Мы знакомы всего две недели, но почему-то именно ты стал для меня дороже всего на свете. Возможно, так влияет твоя ангельская сущность, или же кто-то сверху просто захотел нас свести вместе, но мне — веришь? — все равно. Главное, что ты рядом. У Арсения сердце сжимается и слезы текут по щекам с новой силой. Антон садится на кровать рядом, шелестя бумагами, и кладет руки ему на шею. Поглаживает, легонько улыбается, а затем внезапно приближается и мажет губами по губам Арсения. У того перехватывает дыхание: этот прекрасный, удивительный мужчина целует его? Он сминает верхнюю губу ангела своими, чуть лижет языком, и Арсений отвечает — неумело, неловко, прикрыв глаза и обнимая Антона за шею. В мыслях бьется зелено-золотистыми буквами: «Не оставляй меня, прошу», а сердце делает кульбит и живот сводит от сладкой истомы, когда Шастун немного кусается. Они отстраняются одновременно — словно читают мысли друг друга. У Антона — припухшие розовые губы, блестящий взгляд и сбившееся дыхание. Красивый… Он растягивает губы в улыбке, и Арсений не может не улыбнуться в ответ. — Это был мой первый поцелуй, — тихо говорит ангел, держа руку мужчины в своей руке. Антон отводит взгляд: — Прости… — В смысле — прости? — хмурит брови Арс, непонимающе глядя на Шастуна. — Ну, что украл твой первый поцелуй. Наверное, ты хотел сделать это с более подходящим… существом, — объясняет Антон, проводя пальцами по внутренней стороне ладони Арсения. — Шаст, ты — самое подходящее существо. Спасибо тебе, что нашел меня в тот день на крыше, — ангел, в порыве нежности, прижимается к Шастуну всем телом, зарываясь носом в его свитер. — Спасибо тебе, что пожелал найтись, — тепло говорит мужчина, гладя Арсения по спине. — Я, кстати, дорисовал уже. Хочешь посмотреть? Арсений отстраняется и кивает. Антон берет в руки блокнот и открывает его на середине. На бумаге сидит Арсений, его черные волосы взъерошенны, белые крылья сложены, но их все равно видно из-за спины. Его рубашка слегка съехала в бок, открывая вид на красивые ключицы, а на коже рассыпались тысячи темных родинок. Радужки глаз на черно-белом рисунке выделяются ярко-синим акварельным карандашом — вот он, валяется на полу. И когда только Шастун успел его взять? — Это… очень красиво, Шаст, — удивленно произносит Арсений. — Ты красивый, поэтому так вышло, — тепло усмехается Антон. Он глядит в окно и неожиданно предлагает: — Останешься на ночь? Поздно уже. Арсений еще не отходит от слов Антона о том, что он красивый, а тот сразу же сбивает с толку еще одной фразой. Ангел моргает пару раз, осознавая предложение Шастуна, дергает крыльями и кивает: — Конечно, Шаст. Чуть позже, лежа на одной кровати с Антоном, который свернулся в комочек на одном из его крыльев и тихо посапывает, Арсений думает, что впервые за шесть тысяч лет он действительно счастлив.

***

В течение последующих месяцев вещей ангела в квартире Антона становится все больше, а дней, проведенных порознь — все меньше. Арсений обзаводится ключами от квартиры и каждодневно щеголяет широкой улыбкой, потому что — вот он, тот самый человек, которого он так сильно искал, рядом, держит за руку, обнимает, целует и шепчет комплименты на ухо. За окном — война, смерти, мерзость и пыль, но это все оказывается неважно, когда Антон проводит рукой по спине, целует в шею и говорит: «Ты прекрасен, мой ангел». Забавно, но «ангел» в их случае — не метафора. Когда Антон работает над чертежами за столом, Арсений сидит на кровати и поет песни под гитару. Шастун всегда тепло улыбается: «Это было очень красиво, Арс». Вечером они гуляют по ночному Петербургу, который всегда прячет в серых зданиях и ровных дорогах хрипловатый смех Антона и звонкий — Арсения. Домой — ангел решил, что будет называть только квартиру мужчины этим словом, но никак не свою — всегда приходят в двенадцатом часу и ложатся спать. Антон по обыкновению переворачивается на бок на его мягком и теплом крыле и обнимает Арсения рукой, прижимаясь всем телом. Ангел всю ночь охраняет сон мужчины, любуясь взъерошенными волосами, даже в темноте отливающими золотом, и родинкой на кончике носа — сам он спать, в силу его сущности, не приспособлен. Когда Антон узнает об этом, он ошарашенно смотрит на Арсения и начинает подсовывать ему перед сном различные книги. Арсений приходит домой после очередного «рабочего дня» уставшим и измученным, поворачивает ключи в замочной скважине и открывает дверь. Зовет громко: — Антон, я дома! Но, вопреки обыкновению, никто не отзывается и не заключает его в объятия прямо с порога. Он обходит всю квартиру и чувствует укол тревоги: Антона дома не было. Тогда Арсений начинает звонить по телефону, вновь и вновь натыкаясь на это отвратительное: «Абонент временно недоступен, оставьте сообщение после сигнала». Когда наступает утро, а Антона до сих пор нет и нет, Арсений уже в панике. Он пытается читать книгу, но ничего не выходит, строчки предательски расплываются перед глазами, а сердце отбивает невообразимый ритм, ударяясь о грудную клетку. Мысль, что случилось что-то плохое не оставляет его на минуту. Он вздрагивает, когда слышит звук проворачивающихся ключей в двери. Радость от скорой встречи трепещет в груди. Арсений идет к двери, а там в коридоре стоит совсем не Антон: какая-то девушка, замученная и бледная, очень похожая на Шастуна. — Э… А вы кто? — произносит она, прикрывая дверь. — Я… — кто? парень Антона? знакомый? любовник? — друг Антона. А где он сам? — Как вы сюда попали? — хмурится девушка, ставив сумку на табуретку около двери. — У меня есть ключи от квартиры, — жмет плечами ангел, не зная куда себя деть. Она вздыхает и проходит на кухню. Арсений следует за ней. — Интересный вы, конечно, друг… — тихо говорит она. — Вы лучше присядьте. Как вас зовут? — Арсений, — отвечает он, непонятно зачем присаживаясь на стул. — Я сестра антона, Виктория. Антон, он… Попал под машину. И сейчас в очень тяжелом состоянии. То есть, в коме, — она трет лицо и достает пачку сигарет. — Курите? — спрашивает девушка. Арсений кивает, кусая губы и стараясь сдержать слезы. В голове отчаянно бьется: «Не оставляй меня, не оставляй меня, не оставляй…» Они затягиваются сигаретным дымом в тишине антоновой квартиры. Нарушает ее только стук капель, разбивающихся о железную раковину. «Нужно починить кран, » — машинально думает Арсений. — Я сейчас соберу кое-какие вещи и поеду в больницу, — оповещает Виктория. — Поедете со мной? Арсений жмурится, кивает и пытается дышать ровно. Получается очень и очень плохо. В больнице белые стены, люди в халатах и Антон. Лежит на кровати, весь в кровоточащих ранах и бинтах. Из его тела торчат трубки аппарата, который теперь жизненно необходим ему для того, чтобы он хотя бы мог дышать. Арсений думает, что он мог бы вылечить его одним касанием, но — нельзя. Он не должен вмешиваться в естественный ход вещей без указания на то сверху. Дурацкая бюрократия. Виктория стоит в дверях, смотря на то, как Арсений нежно берет ее брата за руку и целует тыльную сторону ладони, и не понимает: Антон ни разу не говорил об этом странном мужчине ей. А тут… он, видимо, был в очень близких отношениях с этим Арсением. — Я, наверное, вас оставлю. Пойду поговорю с медсестрой, — врет Виктория. Арсений ничего не отвечает, продолжая, как завороженный, смотреть на Антона. Девушка быстро ретируется, не в силах смотреть на него. Сама она любила брата, но не была с ним близка. После смерти матери Антон отдалился от нее, но стабильно знакомил ее со всеми своими парнями и девушками, если таковые оказывались. Так почему же он не познакомил ее с Арсением? Ангел смотрит на испещренное царапинами лицо Антона, и ему хочется плакать: он чувствует, что жизнь медленно покидает тело мужчины. — Шаст, помнишь, ты говорил, что никогда меня не оставишь? Так, пожалуйста, сдержи свое обещание. Я разве так много прошу? — шепчет Арсений и понимает: много. Он слишком много просит. — Ты самый светлый, самый добрый, самый удивительный человек в этом мире. Почему такой человек должен умереть, а те, кто разжег войну должны жить? Это несправедливо. Это совершенно несправедливо. Он еще долго говорит с Антоном. Когда приходит Виктория, она видит все ту же картину, что и до этого: Арсений сидит около кровати и сжимает руку ее брата. — Арсений, вы бы пошли домой, отдохнули. Не дело это, — говорит девушка, понимая, что ее не слышат. Она качает головой и уходит. Когда на часах ровно полночь, аппараты вдруг начинают беситься — пищат, горят красным, — а Арсений понимает: пришел конец жизни самого прекрасно человека на свете. Прибегают врачи, отталкивают его он кровати — от не сопротивляется и просто опускается на холодный пол. Холода он не чувствует, лишь пустоту. — Время смерти: ноль часов две минуты.

***

Арсению больно. Арсений чувствует, как что-то соленое и мокрое стекает по его щекам, но продолжает лететь все выше с телом Антона на руках. Он кладет его на облако, складывает его руки на груди, проводит по щеке в последний раз и прижимается к его губам в почти что целомудренном поцелуе. Ангел отталкивает облако с телом Антона от себя, наблюдая, как-то быстро и плавно удаляется от него. Антон Шастун точно попадет в рай. Арсений проводит часами в раю Антона. Смотрит, как тот, еще совсем маленький, бегает по полю со своей собакой по имени Булочка, которую он нашел на улице и вылечил ее лапку. Арсений убежден: такой рай может быть только у самого светлого человека из всех. Другие ангелы крутят пальцем у виска и пытаются заставить его выполнять свои ангельские обязанности, но разве можно достучаться до существа, полностью утратившего желание жить? Арсений пытается научиться рисовать. Выходит из рук вон плохо, таланта у него нет, но это единственное, что осталось у него от Антона — любовь к прекрасному. Арсений сошел с ума: ему кажется, что он слышит голос Антона, чувствует его губы у себя на шее и руки — на талии. Он наслаждается этим помешательством. Ему нравится думать, что Шаст — здесь, рядом, обнимает его, целует, вселяет желание жить. Но его нет. Он умер в облаках.