Шесть мерзких букв

      — Какой же ты жалкий, — он хватает меня за спутавшиеся волосы и оттягивает голову назад, сверкнув своими ядовито-зелеными глазами.       Моя ненависть к Эбардо не знает границ. Я думал, что сострадаю ему и его судьбе, что сумел его простить, когда речь шла о спасении последнего мироходца, коротающего наполненные ужасом дни в Видомнии, но в глубине души я жаждал его смерти, пускай даже не такой мучительной, но лишь бы эта поганая вошь была стерта с лица всей Мультивселенной, на которой она паразитирует. Я был бы рад избавить остальные миры от такого отродья, как Эбардо, оградить их от участи, постигшей Тринадцать!       Тринадцать… Голубое небо, деревья, порхающие бабочки, счастливые лица и заливистый смех детей, зеленая трава… Зеленая… Такая же зеленая, как эти мерзкие глаза.       Он издевается надо мной. Бьет по самому больному. Хочет вывести меня на эмоции, играя с моим сознанием. Он хочет, чтоб я отчаялся, хочет, чтоб я сломался внутри, обмяк, как очередная безмолвная игрушка в его руках! Он нагло забирает солнца, вновь дарованные моему трепетно любимому измерению. Отвратительный поступок, не достойный поведения живого существа. Он словно расковыривает тонкой острой иглой едва зажившую рану, ехидно посмеиваясь над миллионами разрушенных жизней.       Мои глаза темнеют от всепоглощающей ненависти, и я смотрю на него снизу вверх. Ловлю себя на мысли, что он контролирует все мое тело. Строит из себя бога, вершителя судеб невинных мироходцев и не только. Знает, что мне дорог этот мир, знает, что я все еще помню тот день. Эбардо смотрит с неким предвкушением и безумной улыбкой. От одной его гримасы мне становится тошно.       — Какие красивые на тебе тряпки, гарант Поэны, — он с насмешкой выделяет последние два слова и смеряет меня изучающим взглядом, все еще крепко сжимая волосы на затылке. — Но без них было бы куда лучше, — я чувствую, как вскипает моя чистая эльфийская кровь под кожей, она ерзает внутри и словно шепчет свое навязчивое желание: «убей, убей, убей!»       Я сплевываю скопившуюся во рту вязкую багряную жидкость на ткань его брюк, морщась от отвращения, на что он смеется и наклоняется к моему лицу, слизывая каплю крови с моих губ. Я невольно начинаю задаваться вопросом: тварь я дрожащая или право имеющая? Что мне мешает вгрызться в его глотку? Кровь хлынет знатно, костюм окончательно окрасится алыми пятнами, но сейчас мои принципы отошли на второй план, затуманенные пеленой ненависти и жаждой мести. Я стремительно подаюсь вперед, целясь зубами в пульсирующую артерию, но Эбардо уклоняется, подставляя под укус свои сухие губы, растянутые в кривой улыбке. Я резко дергаюсь, принимая поражение в предпринятой попытке нападения, но пальцы в моих волосах сжимаются крепче, не позволяя отпрянуть. Он напористо проталкивает в мой рот свой противный длинный язык, который я был бы рад откусить, но не успел. Тошнота вновь подступает. Это был самый омерзительный поцелуй в моей жизни.       Эбардо с силой толкает меня так, что я, ненадолго потеряв равновесие, ударяюсь спиной и затылком об кирпичную стену. Острая боль пронзает позвоночник, отчего я могу лишь тихо шипеть.       Еще чуть-чуть, и он сломает меня.       Подойдя ближе, он садится на корточки, поглаживая мои согнутые в коленях ноги. Улыбка все это время не сходит с его лица. Мое сознание проваливается во тьму, я стремительно пытаюсь за него зацепиться, заставить собственные мышцы подчиняться моей воле, но тщетно.       Боль… Я чувствую боль, но уже не понимаю, где именно. Она повсюду: в моем обмякшем теле и в сердце, что продолжает отчаянно биться. С трудом разлепляя веки, я понимаю, что мне холодно. Голова кружится, картинка плывет. Мое тело словно налилось свинцом и нервно дрожит. Солнце… Солнце в Тринадцать грело по-особенному! Мне кажется, что я вижу его отблеск, но когда мое зрение фокусируется, приходит осознание того, что это тусклый уличный фонарь за спиной расплывчатой фигуры. Мой взгляд плавно скользит дальше, мозг потихоньку начинает воссоздавать подаваемую ему картинку со зрительного нерва. Чужая рука крепко удерживает мою шею, немного ограничивая доступ кислорода. Мне тяжело дышать. Я кашляю кровью и опускаю взгляд на свою грудь, испачканную в уже окислившейся бордовой жидкости. Ранее идеально белый костюм местами разодран, и его жалкие лоскуты едва прикрывают мой торс.       Постепенно включаются остальные органы чувств. Я слышу шумное дыхание под ухом, ноздри улавливают едкий запах железа и я чувствую, как шершавый влажный язык проходится по мочке.       Резкая, пронзающая боль в области таза. На моем лице уже нет эмоций. Я понимаю, что происходит. Чувствую размеренные толчки. Щиплет.       Э-бар-до. Шесть букв. Три шестерки — число дьявола. Того существа, придуманного людьми, что олицетворяет квинтэссенцию зла. Вот только Эбардо — еще хуже. Людям стоило получше подумать, прежде чем называть дьявола Сатаной.       Мне противно от самого себя. Так все-таки тварь дрожащая? Я чувствовал дорожки крови, стекающие по моей промежности, и саднящую боль на ягодицах, нежная кожа которых терлась о мощеную дорогу в одном из темных закоулков.       Фрикции набирают рваный темп, принося ему сумасшедшее удовольствие. Я вскрикиваю от адской боли, раздирающей нутро, и слабо упираюсь руками в его плечи, предпринимая жалкие попытки оттолкнуть. Эбардо лишь скалится, сильнее вжимая в пол своим весом, маяча своими мерзко-зелеными глазами перед моим лицом. Мои ногти с силой впиваются в его спину, оставляя на ней кровавые следы, но это лишь сильнее распаляет его ненормальное желание.       Одинокая слезинка скатывается по моей щеке. Такая чистая и еще не отравленная ядом, который извергал тот самый мироходец надо мной одним своим существованием.       — Франческо! — он выстанывает мое имя, жутко улыбаясь от накрывающего оргазма. — Я мечтал это сделать с момента нашей первой встречи.       Он проводит языком по моей щеке, отравляя ту самую капельку, а я смотрю в эти ядовито-зеленые глаза, дрожа всем телом.       Щелчок пальцев. Его фигура испаряется, обернувшись зелеными искрами, что тут же рассеялись в воздухе.       А в моих мыслях теперь лишь пустота да белый шум. И шесть мерзких букв.