Как Горшок

– Встать, суд идет. Все в зале неохотно поднялись на ноги. Андрей уже даже не вслушивался в набившие оскомину в мозгу обстоятельства их дела, пропускал мимо ушей. Удивительно, как то, что было написано на бумаге коротким списком в переводе на юридические термины превращалось в какие-то ужасные, тяжеловесные глыбы, которые при этом еще и состыковаться между собой не могли. А вот Миша слушал судью внимательно, как будто действительно понимал всё до последнего слова. Хотя вот в это ему точно можно было не вникать, мог себе позволить: адвокат у него была настоящей фурией, которая к тому же сражалась за него, как за родного брата, не меньше. Но он всё равно слушал так прилежно, как никогда даже на занятиях в реставрационке. Он хорошо выглядел – Андрей замечал это по своим, давно известным и вроде как позабытым деталям. Вернулся в свой более-менее нормальный вес, цвет кожи выглядел здоровым, даже мешки под глазами уменьшились. Выглядел полностью на свой возраст, или чуть старше – все они не молодеют, знаете ли, – а полностью седая грива, как у Кинчева, его совершенно не портила. Быть может, он специально смотрел куда-угодно, лишь бы не на Андрея. Заседание тянулось муторно, как обычно, судья объявила перерыв. Адвокаты стали собираться, переговариваясь между собой и Андрей наконец решился. Подошел к “делегации Миши” и спросил, глядя на него: – Пойдем, поговорим? Миша, казалось, удивился, вскинул брови и глаза округлил очень знакомо. А эта его мелкая фурия – реально мелкая, Мишке в аккурат чуть выше пояса, – закованная в строгий костюм, как в доспехи, тут же вставила свои пять копеек: – Михаил Юрьевич, вы имеете право не разговаривать с ним, если не хотите. Андрей от такого опешил настолько, что даже слова растерял. Но он и не планировал сейчас скандалить, так что этот ступор оказался даже на руку. Миша поднялся из-за стола и кивнул девчонке. – Всё нормально, Елена Сергеевна, мы переговорим. Не переживайте. Вы только посмотрите: “Елена Сергеевна”, “не переживайте”! Андрею было смешно и тошно одновременно. Они вышли из здания суда и прошли до предполагаемого пятачка курилки. – Говори, что хотел. Все сейчас перешли на эти электронные странно-пахнущие сосалки, но Миша остался верен классике: крепкий табак, обычная пачка, обычная и зажигалка – дешевая, никаких понтов и прочей ерунды. Андрей ждал, пока он прикурит, выдерживая паузу скорее для себя самого. Предыдущую ночь он почти не спал, всё крутил в голове фразы и так, и эдак, чтобы Мишка его сразу не послал. – Да я просто… Быть может, пойдем на мировую? Миша замер с зажженной сигаретой у приоткрытого рта. Моргнул непонимающе, потом быстро закрыл рот, чуть встряхнулся, все-таки затянулся и выдохнул дым. – Мировую, значит. А условия? – Да как в середине процесса были, помнишь? Почти ж договорились. Наше напополам, ну текст-музыка, и ребятам проценты. – А логотип с шутом? Андрей попытался сохранить каменное выражение лица, зная, что Миха его читает прекрасно – это всё еще в обе стороны работало, причем, к неудовольствию их обоих. Вопрос с Андреевыми рисунками для группы был самым болезненным и принципиальным, а шут так вообще оказался краеугольным камнем преткновения, но он сам себе вчера дал зарок отпустить эту тему. – Пусть остается только для использования в контексте с группой. Даже отчислений не надо. Хер бы с ним. Столько времени из-за ерунды сремся. Миша снова крепко затянулся. Андрей боялся, что выбор слов получился все-таки каким-то неправильным, будто ему вообще всё похую стало. Причем, учитывая предыдущие встречи – очень резко, прямо таки никто не ожидал испанскую инквизицию. В былые годы Миха бы ему уже устроил кордебалет, бегал бы и орал, размахивая руками: “Ты совсем ебанулся, Князь, все мозги мне вытрахал своими требованиями, а теперь в кусты! Скотина ты, понимаешь, да?”. Но теперь он только спросил спокойно, как-то растерянно: – Почему? – Заебало, – выдохнул Андрей, ощущая, как невидимые камни понемногу начинают скатываться с плеч. Это была правда, пускай и не вся. – Ходим сюда, как на работу, переливаем из пустого в порожнее. А у меня вообще-то и другие дела есть. У тебя, я думаю, тоже. К тому же, как эта твоя, Елена Сергеевна, появилась, так вообще прессует нас конкретно. Миша улыбнулся, но как будто не ему, а так, в никуда. В зал, набитый восторженными зрителями. – Эт да, она такая. – В общем, передай ей, что она победила. Пускай с моими обсудит детали соглашения и подпишем. – Ладно. Хорошо. Спасибо, что сказал, Андрюх. Ты вообще, как сам? Вот чего-чего, а этого вопроса Андрей не ожидал. Это было внезапно и странно, словно Миша подспудно искал в его словах какой-то подвох: Князь так резко передумал, с чего бы это? Может, случилось у него что? – Да нормально, как обычно. Работаю: записи, гастроли, интервью всякие. Вот недавно поэтический сборник выпустил. Точнее, не свой собственный, а вместе с другими поэтами, антологию. – Ага, да, слышал-слышал. Агата как? Девчонки? О, ну надо же, про Агату спросил! Неужто думает, что его жена уговорила бросить судиться? Непонятно кому комплимент: Агате или Андрею. И комплимент ли. – Да нормально, тоже дом-работа. Девочки учатся, кружки там всякие, танцы, гуляют. Хорошо всё у них. А твои как? Теперь Миша смотрел так, будто не верил, что Андрей спросил. – Нормально. Хорошо всё тоже, да. У Шуры скоро отчетный концерт в музыкальной школе, переживает, конечно, но у нее хорошо получается. – О, правда? А на чем играет? – Скрипка и фортепиано. Андрей буквально язык прикусил, чтобы не сказать что-то типа “неожиданно”. Миша почуял эту неловкость и поспешил перескочить на более знакомые темы. – Балу на днях звонил, знаешь. Долго болтали, по видеосвязи вообще хорошо, как будто рядышком. – Круто! Небось, мне кости перемывали? Блядь, вот не мог промолчать, да? Прежний Миха бы ему это не спустил, подъебнул, что не всё в мире вокруг Андрея вертится, тем более их с Балу разговоры… – Да не, не, мы вообще стараемся не… – а вот так даже хуже было, мол, Балу про тебя, уёбка, даже не вспоминает, много чести. – Он просто к себе зовет постоянно, обижается, а я ему: нет уж, приезжайте лучше вы к нам. А он смеется, ни в какую, говорит, максимум – нейтральная территория, типа Европы или Англии. А я ему: да чё тебе та Европа, давай сразу Австралию, чтобы все точно заебались пока долетели. Андрей рассмеялся. Лицо Балу во время этого диалога представилось слишком ярко. Странно было вот так стоять снова болтать с Мишкой, как будто и не было всех этих лет. Обсуждать, пусть даже неловко, семью, друзей, смотреть, как он курит сидя на лавочке. По-другому как-то курит, кстати, как-то совершенно не так, как в юности. По слухам, это осталось последней Михиной зависимостью, с которой тот никак не мог завязать, хоть и старался смолить поменьше, не частить. – Кстати, а тебе не звонил случайно такой странный тип, режиссёр, как там его… Который про “Король и Шут” хочет сериал делать? – Да-да, звонил, чудной такой парень. А тебе тоже? – Тут Миша наконец поднял на него глаза и уставился прямо, позабыв про почти докуренную сигарету. И молчал, молчал, молчал! На его лице понимание сменилось каким-то мрачным торжеством человека, у которого наконец сошлись концы с концами. Вот почему Князь пошел на попятную так резко, почему лучше побыстрее подсуетиться и решить вопросы с правами, почему даже от бодания за шута отступился – ведь Мише тоже называли сумму, это совершенно точно. Но Андрей не поэтому, правда, не только поэтому. Больше всего бесило это молчание, какое-то знающее, умудренное, как будто свысока. – Миш, давай без этого. Давай нормально обсудим. Можно ведь хорошо сделать, красивый сериал, чтобы память была. Про молодость и панк-рок. – Панк-рок, значит, – ехидно сказал Мишка. – Да, панк-рок! – с вызовом продолжил Андрей. – Чтобы и молодежь знала, как там что было, как в музыкальной жизни вообще чего бывает, и старых фанатов порадуем… – Фанатов, значит, – вот теперь из голоса его совсем пропало веселье, даже насмешливое. В глазах поднялось что-то другое, совсем темное. Если бы мог, то прикопал взглядом на месте – Андрей был уверен. – Что-то ты не особо думал о фанатах, когда затеял этот срач о правах на группу. – Это юридические моменты, сейчас все так делают. Кто ж виноват, что мы сразу договориться не смогли? И вообще, было много косяков, требующих решения, на которые ты забивал. Того же шута юзали все, кому не лень. – “Король и Шут” очень давно стал для тебя только про деньги. Причем, после того как ты, блядь, ушел! Я с этого до сих пор немного охуеваю, честно. Андрей скрестил руки на груди, попытался досчитать в голове хотя бы до пяти. – Вот только не надо мне заливать про деньги, Миш. Я "Королю и Шуту" половину жизни отдал, имею право получить свою долю. Ты тоже не святым духом питаешься, как и семья твоя. Можно быть панком дохуя, когда тебе восемнадцать и нет двоих детей, больной мамы, двух квартир, домика в Ленобласти… – Я понять не могу, ты меня сейчас наличием семьи или недвиги попрекаешь? – Я тебя сейчас вообще ничем не попрекаю. Я тебе факты говорю: у нас группа была. Крутая, люди ее до сих пор обожают, хоть ее уже и нет давно. Даже вон, в переходах песни играют, в падиках орут. И что было – то было. Это уже никуда не денешь. Быть может, это не самое светлое, что мы с тобой вместе в жизни сделали, но точно самое лучшее. И мы можем рассказать эту историю еще один раз. Может она даже… хер знает, поможет кому? – И принесет нам нехилый гонорар, так? А там и альбомы на стримингах накрутятся, да? Миха когда хотел, мог быть расчетливой сукой. – Из нас двоих тут только ты о деньгах говоришь. Я просто вспомнить хочу, как всё начиналось. – А ты не подумал, хочу ли я вспоминать? – Миша натянуто улыбнулся и достал из пачки вторую сигарету. – Чё мы там вообще показывать будем, как на концертах бухали и упарывались? – “Там-Там”. Первые концерты. Первые записи. “Олимпийский”. “Нашествие” – хоть одно, но точно должно быть увековечено. – А потом чё? – А потом “Тодда” твоего, блядь, и как я из группы ушел! – То есть, это будет трагическая история? – Блядь, не хочешь – не надо. Зачем вообще спросил. Андрей резко развернулся и хотел было уйти, но краем глаза успел увидеть, как Мишка подскочил с лавочки и отбросил так и не зажженную вторую сигарету куда-то в сторону мусорки. В два широких шага он оказался перед Андреем, перекрывая ему дорогу. – Ты спросил, потому что ты хотел, – ну охуеть, Капитан Очевидность. – Ты всегда делаешь, что хочешь, и вокруг все хоть усрись, а вывернись так, как надо Андрею. Ты и суды эти затеял, потому что захотел, а теперь смотри – перехотел, когда другая блажь в голову пришла. Какой же ты блядь… Князь. Нихуя не изменился, ни капельки. С этими словами Миха резко развернулся и размашистым шагом пошел в сторону суда. Андрей на мгновение прикрыл глаза, стараясь глубоко дышать носом, чтобы успокоиться хоть немного, прежде чем пойти следом. Ну да, ну да, как же он мог забыть, кто самый драматичный князь панк-сцены Петербурга? Уж точно не человек по фамилии “Князев”. Без кожаного плаща, правда, было не так эффектно, но Миха мог даже в светлой джинсовке сыграть своего Тодда не сходя с этого места. *** В зале все не успели толком рассесться, как Миха подошел с этой, Еленой Сергеевной. Смотрел только на Андрея, уже без всяких ужимок, а спокойно – как и не было никакой вспышки и хуевого завершения разговора. С таким выражением лица вполне мог сойти и за Михаила Юрьевича, но исключительно для таких вот пигалиц, которым даже тридцать еще не стукнуло. – Ты еще согласен пойти на мировую? Андрей тоже решил не сучиться, а достать Андрея Сергеевича из закромов. – Почему “еще”? Сам предложил, значит согласен. Пора это всё заканчивать. Миха кивнул. – Наверное… надо судью как-то уведомить, да? Следующие полчаса они решали насущные вопросы, подписывали процессуальные бумажки, а остальное оставили на откуп адвокатам. Елена Сергеевна все еще посматривала на Андрея, как фурия, тоже подозревая, что он решил просто всех наебать. Андрей отгородился от нее телефоном, где в рабочие чаты уже нападало прилично новых сообщений. Пожалуй, ради того, чтобы не видеть больше ни судью, ни адвокатов, ни здешних унылых стен, стоило уже наконец завершить всю эту эпопею раз и навсегда. А сериал… вот если киношникам больше всех надо, то пускай и уговаривают Миху. Андрей и так согласен – он всегда был за популяризацию их творчества. Когда все наконец распрощались Миша вдруг куда-то подевался, ускользнул просто – только был здесь и всё, привет. Это было даже как-то неприятно, не говоря уже о досаде. Андрей хотел бы с ним перекинуться хотя бы парой слов напоследок, убедиться, что они действительно вроде как зарыли топор войны. А то как-то… ложечки вернули, а осадочек остался. Впрочем, Миша быстро нашелся недалеко от выхода, с пока незаженной сигаретой в руках, нежно воркующим по телефону. Андрей остановился, потому что… да, хотел попрощаться по-нормальному, да и тот точно его заметил – неловко было просто махнуть рукой и свалить. А еще потому что он такого Мишку уже почти не помнил. А может, и не знал никогда. – Ну вот видишь, зайчик, а ты переживала! А я говорил, и дядя Лёша говорил… Да-да, не бурчу, всё. Ну вот. Сколько там еще, три? А автоматов у вас нет? – Он смеялся в трубку так заразительно, что Андрей тоже невольно улыбнулся и почти услышал ответное “ну па-ап”, хотя голос дочери Миши не мог даже представить. – Тогда я за тортиком? Да в смысле. Да какие приметы, ты чё, правда в это веришь? Ну я не знаю, но хоть маленькое поощрение? Пирожные? Конфеты? Ну зайчик, иногда и отдохнуть надо, сил набраться. А если я попкорна куплю и мы вечером тот фильм посмотрим, который давно уже хотели? В смысле? А если и да, просто сладкого хочется, то что, папе нельзя? Ладно-ладно, давай. Тоже люблю тебя. До вечера! Он закончил звонок с мечтательной улыбкой, а Андрей стоял дурак-дураком, не зная подойти ближе, или остаться стоять на месте. Ждал что ли смены счастливого выражения Мишкиного лица на более подобающее для разговора с ним – нейтральное? Благожелательное? Миша, по счастью, его неловкости не заметил, дернул плечом и пошел в сторону курилки. – Шура первый экзамен по скрипке сдала. Так переживала. Пятёрка, всё идеально, – пояснил он таким гордым тоном, который раньше от него Андрей точно не слышал. Он даже про Лёшку так никогда не говорил, хотя и гордился успехами брата страшно. – Там еще три, фигня какая-то, сольфеджио, ё-моё, а потом отчетный. Мы дома все по стеночке ходим, не дай бог, понимаешь, да? Но хорошо хоть не в выпускной год всё это, иначе б край. Андрею было радостно и за Сашу, и за Мишу, и совсем немного за то, что теперь вечно молодого и пьяного Горшка дочка построила так, как им всем (включая Юрия Михайловича) никогда и не снилось. Причем, он был уверен, наверняка даже ничего особенного для этого не предпринимая. Характером, может, в Ольгу больше пошла… – Поздравляю. Рад за нее, передавай ей привет от дяди Андрея. Хотя, она уже небось и не помнит кто это. Сказал и снова пожалел – вот кто его сегодня за язык постоянно тянет? Удивительно, что о делах удалось договориться хоть как-то. – Ну почему же, – нейтрально ответил Миша. Не уточнял, да и разубеждать не бросился – врать не хотел. – Передам. Андрей прекрасно понимал, как его на самом деле помнит Сашка – в лучшем случае никак. В худшем – смотря как отзывалась о нем дома Ольга уже после того, как он затеял тяжбу. Его Алиска “дядю Мишу” воспринимала абстрактно, как далекого папиного когда-то там коллегу. Музыку она слушала другую, проектами отца, тем более старыми и забытыми, не интересовалась. Может, придет еще, а пока возраст такой. Но если бы Андрею вдруг пришло в голову позвать Мишу в гости, то с Алисой пришлось бы знакомить его заново. Мишка тем временем закурил и задумчиво начал: – Слушай, Андрюх, я вот всё думаю насчет сериала. Быть может, не такая уж плохая идея, да? На этот раз Андрей как-то проскочил стадию удивления, а понял всё и сразу, как будто на него свалилось какое-то божье знание, крепко огрев по голове. Это было… что-то типа ответной любезности. Ты мне – я тебе. Раз Князь решил поступиться здесь, тем более в вопросах, которые считал принципиальными, то Горшок тоже может согласиться на авантюру, которая тому приглянулась. Впрочем, если бы Мишка сам не подумывал над этой идеей, то разве бы он согласился? Зная его, это мог быть и спонтанный жест, от всей широты души, о котором он позже непременно пожалеет. Это было так странно – они всё еще понимали друг друга с полуслова. И наконец научились друг другу уступать по-настоящему, да только уже было слишком поздно. – М-м, тебе тоже понравился этот парнишка-режиссёр? – выдавил Андрей просто, чтобы что-то сказать. Миша с облегчением ухватился за предложенную тему. – Ага, какой-то он… Наш человек как будто бы, да? Говорит, что про группу нашу ваще не знал, ему друган какой-то на уши присел, они по пьяной лавочке и договорились до идеи фильма. Что-то такое, не панк, но понимаешь, да? Андрей кивнул. Что бы еще могло понравиться Мише – спонтанность. И то, что всё еще есть люди, которые способны влюбиться в группу по пересказу приятеля. – И идея у него звучит не так уж безумно. По крайней мере, не та ерунда, которую предлагали до этого. – Да уж. Мрачный реализм и как там, автобиографическая драма? Это не про нас. За эти годы им какие только психи не звонили. А уж идей помирить их при работе над какой-нибудь “особенной” документалкой было немеряно, причем, даже у ребят из группы. Всё разбивалось, как волны о скалы. – Мне нравится идея с двумя мирами, – осторожно начал Андрей, стараясь чтобы голос не выдал его волнение. – Во-первых, классно и необычно. А во-вторых, можно будет там такого накрутить, как в “Ведьмаке”, ты смотрел? А в-третьих, можно будет показать всех наших героев, которых мы только до этого в клипах и на афишах рисовали, весь наш мир… – Твой мир, – у Миши очень ласковый тон, но Андрей услышал именно то, что тот хотел сказать. – Как мой? Наш. Мир наших песен – всех нас, всей группы. – Ну так мы ведь уже почти подписали: музыка отдельно, слова – отдельно, ребятам – проценты… С годами Миха хоть и усмирил свой буйный нрав, но всё так же бесцеремонно бил в самое больное, со всей силы. Не успел Андрей придумать какой-нибудь достойный ядовитый ответ, как он продолжил: – Я тоже подумал, что это хорошая идея, с другим миром. Да и про нас можно снять… Любую историю, на самом деле. Можно сделать, чтобы сериал был как Горшок, понимаешь, да? Эффектный сценический образ, который все увидят и поверят в него, а всё ненужное пропустят мимо ушей. – В группе вообще-то не одни мы были, – хрипло отозвался Андрей. – Если будем врать, то ребята и спросить могут. – А зачем врать? Разве Горшок был враньем? Просто историю можно рассказать как угодно. К тому же, в кино всё всегда немного не по-настоящему. “То ли дело – театр”, – с трудом сдержался Андрей, но все-таки сдержался. Он посмотрел Михе в глаза и понял, что тот серьезно – говорил что думал и даже не пытался его специально уязвить. Это его отчего-то всё раздражало. Забыл уже как это, отвык: рядом с Мишей, как будто ощущения выкручивались на максимум. Самые яркие – радость и раздражение, одно перекрывает другое, как волны в шторм. Радость от того, что они снова разговаривают, нащупывают какие-то общие точки, раздражение – от того как разговаривают. – В общем, я понял, Мих. Ты хочешь снять то, чего не было – сказку то есть, панковскую, но сказку. Это круто, но ты же вроде как не любишь сказки? – Не люблю, – легко согласился Миша. – Но это не значит, что я не умею их рассказывать. Да и к черту, подумал Андрей. Он действительно хотел этот сериал, хотел и новую волну популярности для забытой группы, хотел свои сказки во плоти увидеть. А чего там Миша хочет соврать, добавить, придумать – не его забота. Пускай киношники разбираются, если им так надо.