Кажется искренне

Под покровом юности слизывая пряности с горсти общего костра.

Наш Бог ра-рааадости, наш Бог был ра-ра-ра,

Наш Бог ра-ра-ра-рааадости, наш Бог был ра-ра-ра...

Языческой мудрости и неверности в шаманских танцах мы были первыми

Могли шептаться до самой старости, до самого утра...

Когда Андрей тоже решает «попробовать», он думает, что это наверняка-кажется плохая идея. Кажется, очень плохая. И ему определенно кажется, что в глазах Михи тоже мелькает искорка этого сомнения, но он кивает и берёт шприц, набирая в него дьявольскую жидкость. Набирает сам, почему-то не доверяет сделать это жуткой женщине, сидящей рядом. Князь подрагивает, наблюдая за тем, как она наполняет кубик за кубиком, деление за делением. Князь, кажется, уверен, что это очень плохая идея. Миша смотрит сосредоточенно, даже заботливо, стараясь не напустить в шприц кислорода и не переборщить с дозой. Он замирает на мгновенье, когда встречается взглядом с другом. От ступора спасает его же голос: «Ну, рубашку снимай или закатывай, ё-моё». Андрей ёжится и будто бы прирастает кожей к мягкой ткани, прячась в ней от пустого взгляда женщины, сидящей позади Горшка. Рубашка так и липнет, снимать её — как сдирать кожу заживо. Страшно, больно и непонятно зачем. Кажется, Горшок понимает, как Андрею страшно. Вновь наткнувшись глазами на друга, Князь торопливо, чуть неряшливо, закатывает рукав. Руки предательски трясутся, выдавая волнения, которое Князь очень плохо прячет, а Миха очень хорошо распознаёт. — Мих, пойдем отсюда, а? — просит вдруг Андрей. Миша качает головой. — Тут свободные не для трезвых, Андро. Ток для тех, кто ебётся, и тез, кто блюёт. Ты к какой категории относишься? Андрей фыркает, но ничего не говорит. Горшок колит. Игла неприятно холодит кожу перед тем, как проникнуть глубже. Вторгается в тонкий слой эпидермиса, в поисках бьющейся венки. Впрыскивает нежный яд. — Сейчас будет нежно, — почему-то говорит Горшок, словно читая чужие мысли. Князь успевает подумать, что это не похоже на него, прежде чем чувствует, что сознание немного плывёт. — Миш… куда там.? — тянет он Горшка за руку. Миша часто моргает, почему-то держась за собственную руку, и кивает. Дальше Князь помнит плохо. Но кажется, ему было хорошо. Кажется, была какая-то комната, много мягкости, много тепла, много поцелуев везде-везде, много хорошего, много искренности… кажется, было много Миши. Он помнит очень плохо. Воспоминания окутывает приятный туман, но кажется, его приволок Горшок, бросил на что-то мягкое, куда Андрей мгновенно уткнулся носом, и хотел уходить, отшутившись. — Ну ты там не захлебнись с н-н-непривычки, — почти нараспев говорит он, — Н-на с-спину не ложись. Блевать если будешь… н-н-ну… понимаешь, да? Князь не улавливает смысл слов, лишь садится на диване или кровати, отрываясь от созерцания нитей на подушках. — Миш, ты красивый. — вдруг говорит он, жмурясь, как кот, — Не уходи, а? Мне одн-ному блевать ску-учно будет… Горшок смеётся над возвращенной шуткой и остаётся. Щелкает замок. Князь двигается чуть в сторону и устраивается поудобнее, опирая лицо на ладони. Кожа кажется желейно-бархотной, мягкой, нежной. Миша игнорирует это и ложится на живот, опираясь локтями на Князевы колени. Андрей тянется к Мише и касается его руки. Мишина кожа другая, но не менее манящая. Мяг-ка-я, хочется касаться и гладить, пересчитывать тонкие волоски. Горшок удивлённо наблюдает затуманенным взглядом, но в сторону не двигается. — Все-таки р-решил первую кар…крат…кар-те-гро-ри-ю выбрать? — толкает в плечо. Князь с хохотом заваливается на спину. Хочется смеяться, хочется кричать от счастья, и все это счастье дарить окружающим. А окружает его сейчас только Миша. Андрей приподнимается и вдруг все с тем же хохотом набрасывается на друга. Горшок слабо брыкается, но вскоре, под свой же сдавленный мат, оказывается стиснут в объятиях Андрея. Кажется, его руки всеобъемлющи, словно бы кроме этих самых рук больше нет ничего в мире, словно и нет больше ни в чём смысла, кроме как отдавать себя этим рукам. Князь, не смотря на дикость объятий, осторожно,ка-са-ет-ся этой прекрасной мяг-кой кожи, вычерчивает что-то на азбуке Морзе. Отсмеявшись, Князь замолкает первым и перекатывается на спину. Он завороженно разглядывает потолок комнаты широко раскрытыми глазами. И без того большие зрачки расширяются сильнее. Дурман крепчает. Андрей окончательно проваливается в туман, когда его вдруг целуют. Кажется, чужие теплые руки нагло лезут от шеи вниз потом под рубашку, накрывают ширинку. Кажется, Андрей даже охотно отвечает, тяжело дышит и, кажется, стонет в поцелуй и даже слышит напряженное дыхание в ответ. Кажется, Андрей сам расстёгивает чужую ширинку и также нагло лезет, гладит, двигает в безумном темпе, так, что его кусают за плечо и почти мурчат от удовольствия. Кажется, его тоже гладят, трогают, ласкают везде-везде-везде, и от этого на языке вертится краткое: лю-бовь. Кажется, что-то мягкое окутывает его со всех сторон — мягкий плед или тепло чьего-то тела не имеет значения. Но от этого хорошо, от этого умопомрачителтно, наркотически хорошо, так, что салюты взрываются, как наяву. Кажется, тому, кто тогда с ним, тоже хорошо, потому что он что-то шепчет, что-то нежное, что-то в перерывах между поцелуями… «Андро...» «Княже...» «Люблю… ис-крен-не...» И Андрей отзывается, отзывается и почему-то шепчет-стонет в ответ по слогам: «Неж-но…».

***

Андрей, кажется, не помнит ничего, поэтому, очнувшись, говорит, что это дрянь, и что им этого не надо. Что у них с Михой есть будущее, а у этих — кивает на соседей — будущего нет. Миха отнекивается, он же не нарик, соглашаясь с Андреем. А потом почему-то вдруг смеряет его долгим взглядом и таинственно добавляет: «Дрянь-то да, но зато честная дрянь. Настоящая, понимаешь? Я б даже… я б сказал... знаешь, Андро, это так бывает, что вот бухает человек или злится, или... или это... и вот получается такая обнаженная истина, щемящая искренность, Княже. Вот так.» И замолкает, на долгие годы оставляя Андрею дополнительную головную боль, помимо отходняка. На долгие годы, когда он всё-таки вспомнит. Важна лишь степень искренности. Я говорю тебе мысленное прости. Нам в этой близости не вырасти, не вырасти... Важна лишь степень искренности. Я говорю тебе мысленное прости. Нам в этой близости, такой опасной близости, в такой опасной близости...