dlc

минхо выдыхает сквозь зубы, жмурясь сильнее, чувствуя, как брови сводятся к переносице, и поворачивается, прикусив губу. все тело неприятно ноет и жжется под одеялом, но в квартире слишком холодно из-за отсутствия отопления и из-за открытого на кухне окна, впускающего свежий воздух, так что без одеяла нельзя. если минхо намерзнется и разболеется, не сможет выйти на работу и тогда точно придется шагать в окно. проносится мысль о том, как гениально он сработал, когда исполосовал именно левую руку, прекрасно зная, что на правом боку спать никак нельзя из-за нового прокола хряща. теперь каждый порез дает знать о себе при малейшем движении: тонкие, но глубокие, они вспыхивают искрами под веками при любом контакте с тканью простыни или пододеяльника, при любом резком вздохе или попытке поправить подушку. они наверняка будут ныть и завтра под длинными рукавами рубашки, но минхо никак не может оголять руки на работе, не теперь, когда это может обратить на себя внимание. он стонет, когда при неудачном движении кожа натягивается слишком сильно и горячая полоска выступившей крови заставляет домашнюю футболку приклеиться к ней. приходится встать, чтобы откопать на ночном столике пластырь среди вороха упаковок от уже использованных и салфетки, чтобы не разбираться с этим с утра, когда засохшая корочка сделает все только хуже. хотя, вроде бы, так ему и надо. он застывает на некоторое время, так и сидя с закатанным до самого плеча рукавом, держась за исполосованную руку и свесив ноги с кровати, и просто пялится в пол. первый всхлип слышится как будто издалека, словно кто-то включил телевизор или радио в кухне и звук доносится не совсем ясно через картонные стены. но потом слезы застилают глаза и он становится не в силах держать дрожащие губы сомкнутыми, позволяя себе согнуться в рыданиях. руки обхватывают тело недостаточно крепко, недостаточно тепло, когда он пытается обнять себя, дать себе хоть какую-то мнимую близость, так нужную и давно потерянную, но это едва ли помогает. хенджин бы обнял легко, не прижимая к себе слишком сильно, мяко поцеловал бы каждый порез и укачал прямо на месте, после укладывая в кровать и перебирая волосы, стирая влагу с щек и улыбаясь нежно-нежно. он бы спрашивал минхо, как он себя чувствует на самом деле, следующие дни, пока не убедился бы, что чужая улыбка искренняя. он бы вытаскивал его из дома просто подышать воздухом. чтобы «тупая прогулка для тупого ментального здоровья» была настоящей, а не походом до ближайшего канцелярского за новыми лезвиями и до супермаркета за сигаретами. он бы попытался сделать все, что может, чтобы старший перестал чувствовать боль на постоянной основе. но когда он уходил, он сказал, что устал. минхо его, в общем-то, не винит — он от себя устал тоже, он понимает. тяжело быть с человеком, который плачет примерно восемь часов в день независимо от происходящего, который все время подавлен, даже если отчаянно делает вид, что все хорошо, который размышляет о том, чтобы слететь с крыши, примерно каждый рассвет, который удается застать из-за вечной бессонницы. минхо честно старался быть хорошим бойфрендом, но было жалко надеяться, что хоть раз в жизни его будет достаточно и он будет делать все правильно. младшему не нужны неровные острые осколки переломанного когда-то минхо. кто он такой, чтобы пытаться собрать их снова во что-то целое, он заслуживает лучшего. минхо, за двадцать четыре года не принесший знакомым ничего кроме разочарования и усталости, видимо, заслуживает только то, что происходит с ним сейчас.