Ну что?

В хорошо накокаиненной древней жопе шёл двенадцатый раунд литературной вечеринки. Сами боги устроили её, чтобы испытать всякую пишущую фауну на её способности в этакой аэродинамической трубе, где злые, враждебные и откровенно непристойные ветры мигом сдуют все парики и накладные ресницы… В бричке, украшенной поверху довольно облезлым золотом, куда запряжена была пара юных сатиров с розовой кожей, явился господин Гофель. Шинель из грубой серой шерсти и кружевные панталоны, из которых выпирала парочка сюрпризов. Руки в чёрных перчатках он сложил на коленях, держал в них то бокал с красным вином, то девицу с видом нескрываемого удовольствия на круглом, масляном лице, а то и вовсе свою голову, отделённую от тела ради большего удобства свершаемого ежеутренне туалета. Господин Гофель не спешил покинуть брички и дождался того, чтоб его по всей форме встретили и проводили. От фракции гноллов выступил Пришлёпок. Был он рыж и коренаст, свою бороду заправлял в трусы, свой полосатый галстук заправлял в трусы, свой длинный и похабный синий язык он тоже с великой поспешностью заправлял в трусы, стоило высунуть его наружу, и там им шаровертил, вертопрахал, бибигонил, ласкал своё короткое и тупое литературное жало, с которого сочился пахнущий лавандой яд смертельной пошлости… В калошах у него что-то хлюпало, ноги он двигал с таким трудом, будто ему их оторвали за всё хорошее, что он писал и говорил, а потом, нахлестав ему этими ногами по морде, вернули их так сказать туда, откуда они произросли. Однако устройство его оказалось несколько сложнее, чем «палка-палка-огуречек», где палки можно отнимать и приставлять обратно без всякого ущерба для «человечка», и больше Пришлёпок не мог порхать, словно лизергиновая бабочка, с одной литературной вписки на другую, ползал этакой раскорякой, как живая пародия ненавистного ему прямохождения, как мыслящий геморрой… В зале отражений угнездился Морфес. Свиту его составляли призрачные мальчики, как же я люблю их, вот они слева направо: Артемидор из Эфеса, Боэций, Ганс Якоб Кристоффель Гриммельсгаузен, автор «Симплициссимуса», попробуйте это выговорить для начала, прежде чем перейти дальше, к Эрнсту Теодору Амадею и Донасьену Альфонсу Франсуа. Люблю их, но, помилуйте, где же среди них хоть одна чернокожая девица или трап? Некое недоумение вызывает у меня теперь этот список обдроченных кораблей и то, что ни одна женщина в него не просочилась, используя закулисные голливудские связи, дьявольские твиттерные интриги, магические ритуалы менструальной крови, обходные маршруты и тайные тропы, подземные гендерные лабиринты с обитающими в их тьме безымянными тварями и безумными tumblr-культистами, бесконечное нытьё и жалобы, прямые угрозы расправы, лжесвидетельство, фотографии невинных котиков в тематических потешных костюмах, второсортные манипуляции и сеансы массовой безглютеновой истерии, — только для того, чтоб имитировать многообразие и инклюзивность литературного пространства. Что за свинство! И это в наше-то просвещённое время, когда у женщин наконец появилось полное право заявлять о своём существовании самыми пронзительными и истошными визгами, влезать повсюду и требовать сатисфакции за триста тысяч лет эльфийского прикола и патриархального угнетения! Ибо чаша терпения лопнула, и ссанина хлынула на персидский ковёр, чтобы смыть из истории этих ебучих белых цисгендерных дармоедов, вот они слева направо… На всякий случай Морфес записал их в некий список, который носил с собой. В одном из залов накокаиненной жопы, где ещё недавно звучала шизофреническая полифония голосов, и голоса эти выли от веганской этичной горизонтальной боли и активистской консенснусмумриковой усталости, он зачитал его, стиснув челюсти от лютой ненависти… Ещё его беспокоили в это время глисты, глисты его тоже требовали внимания и ломились всей толпой на выход, где их уже ждала команда сценаристов Netflix, готовая вдохнуть в их жизненный цикл новое духовное содержание, глубокий, как прямая кишка, смысл… Где-то Морфесу удалось раздобыть палку колбасы, он грыз её, читая лекцию: — Вот колбаса, и её состав: на долю женщин, чернокожих трансгендеров, геев и прочих незащищённых слоёв населения приходится не менее пятидесяти процентов, что для развитой демократии… Но, право же, довольно. В незащищённых слоях колбасы и её шизофренических ритуалах говно может бурлить бесконечно, слова без всякой видимой связи циркулировать туда-сюда, обслуживая сидящих вокруг котла с говном и их потребности в медиации, а синий огонь из жопы согреет всех бездомных и нецелованных… Однако я как формалист могу вам сообщить, что слова не только лишь состоят из букв, но и могут быть использованы в литературных целях… Обе половинки нецелованного зада отделились друг от друга, чтоб начать новую главу этой истории вдалеке от планет на потешной свадебной фотографии, сделанной со следующими настройками: «Хорошо темперированная мёртвая девка шумно возилась под розовым кустом, я хотел её трахнуть, как в той сцене патриархального угнетения, где нет ни запретов, ни тормозов, одно удовольствие».