У дома глаза мотыльки

13.

— На окне моей спальни были следы рук. А спал я на втором этаже. Я сразу понял, в чём дело. Они забрели подальше от огней и шума, устроившись на толстой ветке согнувшегося к земле дерева. Сгоняя с себя редких муравьёв задумчивыми движениями, Арсений почти не поднимал глаз и говорил тихо. — Но я уже не боялся. Не видел её много лет… Я собирался сбежать в то утро: даже готовил сумку, стащил паспорт у отца и заготовил сухпаёк. Мне было всё равно, что денег мало, а я никогда нормально не работал. Первостепенно было убраться из этого дома, из Верхов, только поскорее. Я думал подрабатывать в театре, строил планы на поступление в актёрский… В общем-то, открыл я окно и полез наружу. У нас скат крыши, если ты не видел; по нему надо было чуть съехать, а потом спрыгнуть. Но стоило мне сесть на подоконник, как из леса вышла чья-то тень…

14.

… Рваная рана рассвета очерчивала тонкую фигурку, отделившуюся от сосен-истуканов. Она взмахнула рукой, а он признал в ней ту самую девицу: на ветру развевалось потёртое платье, темнели на белой одежде слипшиеся пряди волос. Закинув дорожную сумку на плечо, скатился он по черепице до краю, оттуда — на выступ, и наконец — спрыгнул в мягкую траву. Арсений уже видел её близко, помнил запах, исходящий от протянутых рук, однако в тот день выглядела девушка иначе: улыбалась ласково-ласково и не спешила подходить сама. «Ты снова здесь?» — негромко, чтобы отец не услышал, позвал Арсений, зная, что она услышит даже шёпот. Но девушка лишь поманила рукой и сбежала за деревья. Как ему тогда казалось, он в последний раз обернулся на нелюбимый дом. Отголоски собственных зарёванных криков, брань отца и вспышки забытой боли пронеслись в голове проклятым хороводом. Он отвернулся и шагнул в ту же сторону, куда убежала девица. Сейчас он не понимал, что поманило его туда, какой чёрт дёрнул поддаться любопытству — но что случилось, то случилось. Мокрая утренняя трава смялась под ногами, оставляя вереницу следов, уходящих в самое сердце леса. «Постой! — крикнул он громче, когда Верхи остались глубоко позади. — Кто ты?» «Для тебя я буду кем захочешь» — наконец обернулась девушка. Они зашли за бурелом в поросшую папоротником и острой облепихой чащу. Где-то за деревьями журчала речка, впадающая в лесное озеро, и свистели крылья птиц; стучал клюв дятла по коре. Сошлись над головами густые кроны, и почти пропало рассветное небо. Страх было закрался в душу Арса, однако тонкий девичий стан наконец возник перед взором, приманивая, словно давно потерянный мираж. «Как так?» — словно его резко одолела дремота, пробормотал он. «Твой папаша не видел нас, как думаешь?» — перевела тему незнакомка и обогнула его по кругу, задумчиво вышагивая босыми ножками. «Лучше бы не видел». «Бедный, — она вдруг приблизилась и протянула холодную ладонь к его лицу, — ты так измучился, пока взрослел. Столько боли вынес, столько несправедливости. Но ничего. Я знаю, каково это…» «Кто ты?» — выдавил Арс, отступая назад. Голову накрыло густой, непреодолимой тяжестью. «Я твоё спасение, — прошептала девушка, — я твой покой». Ноги не слушались. В действительности, он почти спал наяву: веки слипались, словно его дурило от водной прохлады, что исходила от руки девицы. Она лишь легко погладила пальцами его щёку и запустила ладонь в волосы, ласково играя с прядями. Стихли птичьи трели, успокоился дятел. Пропало всё: небо, солнце, звуки. Остались только они вдвоём, качаясь в туманной полуреальности. «Ты похож на него, — прошептала девушка, приближаясь к его губам, — но ты другой. Ты меня не предашь…» Он попытался отшагнуть, двинуться хоть на миллиметр, но ноги вросли в землю, будто пустили в чернозём тонкие цепкие корни, а руки повисли безвольными верёвками вдоль туловища. Губы онемели от накрывшего их поцелуя. Он зажмурился, почти зарычал от недовольства, но язык уже оплёл отвратительный вкус протухшего рыбьего мяса, водорослей и глины. Холод облепил плечо и рёбра — девушка прижалась, приобнимая его тонкой рукой.

15.

— Я не помню, сколько простоял так. Всё как будто стало нереальным. Как будто я спал. А когда очнулся, то лежал на берегу озера у обрыва.

16.

Он с трудом разомкнул веки и уставился перед собой. В сознание проникал переливающийся, как монеты на поясе цыганки, смех. Он исходил отовсюду и при том не имел источника. Рука упёрлась в скользкий берег и оттолкнула тело от земли. «Подойди ко мне…» — раздалось снизу, под обрывом. Огромное усилие потребовалось, чтобы подползти к краю и посмотреть вниз. Тёмная вода шла кругами, как от сотни невидимых капель. Чёрные водоросли темнели под гладью. Она тянула к нему бледные руки, испещрённые илом и налипшими на кожу головастиками. «Прыгай ко мне. Забудь про боль. Только умиротворение и лёгкость, только сон, у которого нет конца…» Арсений сжал пальцами траву и попытался отползти подальше, однако голос приковал его к месту, заглушая волю и желания. «Он упадёт! Упадёт, точно упадёт!» — шептали голоса вокруг, и шелестели столбы камыша. В чёрных просветах между ними угадывались белые лица. «Ближе… Иди ближе. Падай. Я уберегу тебя…» Заныли шрамы на теле — все разом. Он вспомнил красное лицо отца и взмахи мокрой розгой. Крики и шипение раскалённой кочерги на коже. Постыдные слёзы, льющиеся сами собой, и удары, провоцируемые ими. «Ну же…» Может, одно неловкое движение — и конец всему? Боли, мучениям, нереализованным желаниям. Конец выстраданной жизни. «Я буду любить тебя…» Он вспомнил склизкий запах мёртвой рыбы. Вой за окном и собственный страх перед бледным лицом у стекла. Вспомнил чужой смех за забором и наказ отца не дружить с мальчиком по соседству, ведь «затащишь его в свои передряги». Вспомнил нежные руки Зои Викторовны, отпаивающей его, уже юношу, валерьянкой после того, как отец перестарался и взялся за охотничий нож. Он рос всю жизнь в этих чёртовых Верхах, едва ли знал город и что бывает в обычном мире. Соседский мальчик вырос и почти не навещал бабушку. А что он? Останется в Верхах навсегда? Тошнота подкатила к гландам. Он толкнул землю перед собой и вырвался из транса, в ужасе перебирая ногами по рвущейся траве, отползая дальше и дальше от проклятого обрыва, от мерзких, белых, как опарыши, рук в воде, от звенящего голоса. «Куда ты?!» — заверещела чаща вокруг него истошными птичьими трелями. «Хватай!» «Уходит!» «Сбегает!» Ноги едва гнулись — ватные и немые. Арсений дополз до ближайшей сосны и, шкрябая ногтями по коре, взобрался по ней, принимая вертикальное положение. Колени дрожали. Он рванулся к следующему дереву, после — к третьему, четвёртому, ударяясь о них, как пойманный в банку мотылёк. Хриплое дыхание рвало грудь. Перед глазами всё было одинаково: сплошной лес, размытый негатив столбов и царящей за ними темноты средь бела дня. Он потерял сумку со всеми вещами для переезда, потерял счёт времени и понимание, где находится, хотя знал этот лес едва ли не наизусть. Шёпот наступал на пятки. Уши заполнило грузным кваканьем речных лягушек и плесками чёрной воды.

17.

— В итоге я прибежал к дому. Отец ждал на веранде…

18.

Мокрый и бледный, Арсений упал на траву перед домом, хватая пересохшим ртом воздух. В следующую секунду грубая рука потянула за шкирку и дёрнула, больно разрывая ткань у шеи. «Чем ты занимался, сучёныш?» — раздалось над головой. Он вырвался, хрипя от боли и обиды. На глаза нахлынула острая влага, собралась в уголках и почти шипела на коже. «Где ты был?!» — рявнул Сергей и подался вперёд, замахиваясь. «Не смей!» — вскрикнул Арсений и вдруг что есть силы пнул его по ногам. Отец успел выплюнуть очередное ругательство и повалился на землю, взбивая в воздух аромат перегара и своей старой кожанки. «Ты что мне тут творишь? А? Тварь неблагодарная!» «Ты мне больше ничего не сделаешь, — рыкнул Арс, поднимаясь на непослушные ноги. — Я ухожу отсюда. Счастливо оставаться». «Я те щас уйду!» — взревел мужчина. Всё произошло очень быстро. Едва Арсений развернулся, чтобы уйти, на спину налетел груз тяжелее прочих. Чаща перед глазами и дом накренились, а после — хруст! — наступила боль. Он вскрикнул, хватаясь за нос, наливающийся горячей кровью от удара о землю. Горечь и злость мгновенно закипели в крови — он вскинулся, но был тут же повален обратно. «Я тебе уйду, гадёныш…» — Попов-старший заломил его руки за спину. Влажная от росы трава окрасилась тёмно-алым. Челюсть дрожала: вязкая слюна закапала в кровь. Зрение мутнело и темнело. «Я тебе дам: уйду!» Перед глазами вдруг всё закружило — и появилось небо. Отец нависал над ним, и его разъярённое, рыхлое от алкогольной привычки лицо снова было красным. Арсений хищно дёрнулся, но тяжёлый ботинок свистнул в воздухе и приземлился жёстким носом в бок, выбивая разом весь кислород и способность двинуться.

19.

— Я подумал тогда, что, наверное, он убьёт меня.

20.

Схватив сына за футболку, Сергей оторвал того от земли. Что-то ломко стрельнуло в рёбрах — и, сместившись, заныло. Грубо встряхнув, отец выцедил: «Мне твои выходки уже в горле сидят. Когда ты наконец поймёшь, что ты жалкий выродок? Сказано сидеть на месте, так сиди, хрен ли ты шастаешь по лесу?!» Его низкий голос отозвался в деревьях и под крышей дома, прогоняя ласточек из гнезда под навесом. Арс потупленно следил за капелькой пота, стекающей ото лба по носу отца. Сознание мутнело. Задетые рёбра отвратительно хрустели под кожей.

21.

— И что потом?.. — осторожно подал Шастун голос, когда Арс, затихнув, уставился на свои босые ноги, свисающие с ветки дерева. — Ты смог вырваться? — Да, — выдержав паузу, наконец вздохнул Попов, а после глянул на него потерянными глазами. — Но я до сих пор не понимаю, как это было…

22.

Очередная пощёчина свернула голову вбок. Отец отпустил его, и тело безвольно упало наземь. Дышать становилось всё больнее. Крики отца отдалялись, тонули, как в мутной воде. Надо же, он потерял в лесу свою сумку… Там был его любимый складной нож и сломанные часы — подарок полузабытой мамы. Теперь поростут они мхом, вопьётся в ткань цепкий мицелий, и расцветут в дождь шляпки стройных грибов. Может, он и сам порастёт сыроежками — или что там живёт на сгнивших тушах? Страх слабел. Он словно не мог шевельнуться: боль сковала, режущая тупым ножом всю грудь и правую сторону тела. Как глупо — умереть в собственное восемнадцатилетие. «Первый перст — мой…» — прошелестели деревья. «Первый перст — мой» — свистнул ветер в небе. «Первый…» «Ты сказала, что заберёшь любимого первенца! — Ноги отца показались в поле зрения. — А я ненавижу этого гадёныша! Он весь в мать! И её я ненавижу…» «Тогда какая тебе разница, заберу я его или нет?» — раздался многоликий голос отовсюду: из леса, из дома, из неба, из поля. Голова кружилась. Он терял сознание рывками, словно качаясь на хрупкой лодке в шторм. Собственное дыхание сипело в глотке. «Ты испортил мой долгожданный заслуженный подарок… — заслышалось совсем близко. — Ты не знал, что мотылькам не ломают крылья? Ведь они такие красивые…» «Уйди отсюда! Сгинь, дьявольское отродье!» Приятная прохлада коснулась щеки. Арсений закрыл глаза, смаргивая боль. Холод разлился по телу ласковой негой. Так бывает, когда опускаешься с головой под воду в жаркий день. Веки облепляет нежным холодком, забирается в уши ватная тишина… Тихий звон составляет ту пустоту, что он слышит, покачиваясь в бессознанке. Но он становится яснее. Громче, как приближающийся комариный писк. Уши заложило от оглушительного звука, но закрыть их руками было никак — те словно растворились вместе со всем миром, потерялись, исчезли. И только сознание металось перепуганной птицей, крича вместе со звоном, разрывая барабанные перепонки, пока наконец… Всё прошло. Стало слышно только его собственное надрывное дыхание. В нос ударил запах травы и досок дома. Тише — запахи пчёл, несущих на лапах пыльцу с поля. Сырость воды из лесу. Арсений втянул воздух глубже, и горло вдруг обожгла жажда сильнее прочих. Сильнее, чем когда он заблудился ребёнком в лесу, острее, чем после бредового сна душной ночью. Она скрутила глотку шипящим пламенем, заставила съёжиться желудок, а язык — слипнуться с нёбом. Он открывает глаза. Среди прочих запахов находится один — и отчего-то столь желанный, что кружится голова. Противный, будто перегарный, но тяжёлый, пленительный, вязкий. Поле зрения стянуто тёмной воронкой. Капиллярная сетка застилает зрачки. Он ощущает, как собственный пот стекает по оголённой, точно нерв, коже, как криво звучит собственный пульс, подскочив до предела. Ему нестерпимо жарко — огонь расходится от груди в глотку, обжигает лицо, горячит руки. Арс опускает дрожащий взгляд вниз, и колотящее сердце подпрыгивает к вискам. Его руки. Пальцы удлинились. Старые ногти лежали рядом на окровавленной траве тонкими прямоугольными пластинками. На их месте из ногтевого ложа торчали новые, заострённые… Словно бы когти. Боль перекрывала здравый разум. Бесновалась повсюду: в руках, в рёбрах, в голове, но больше всего — в глотке, такая острая, будто он залпом выпил канистру бензина. В помутнённом поле зрения завиделся тёмный силуэт. Изо рта Арсения вдруг вырвался рык — раздвоенный точно, незнакомый, сперва даже испугавший его. Но все мысли исчезли, стоило фигуре двинуться снова. Сдвинувшаяся на незнакомце одежда принесла волну запаха — и чёрт возьми, это был тот самый запах. Челюсти разошлись, и округу разрезал глубокий рёв, которому тотчас вторил тонкий девичий смех. Сергей крутанул голову в сторону звука и, споткнувшись о собственные ноги, рухнул на траву, таращась на существо, что, припав к земле, тяжело дышало, устремив на него взгляд двух обезумевших глаз. Лида медленно обогнула тварь и нежно коснулась рукой тёмных встрёпанных волос, заставляя Арсения на миг отвлечься от запаха крови. «Я не просто заберу его у тебя, мой дорогой… — Лида огладила исказившееся в голодном безумии лицо и взглянула на Попова-старшего. — Он будет жить. Но никто и никогда не полюбит его. Как и меня… — на миг дрогнула её ласковая улыбка. — Он навсегда останется одиноким и познает человеческое тепло только в моменты обращения, когда будет вонзать свои зубы в горячее мясо». Взвыв от ужаса, Сергей, стремительно трезвея, пополз назад, не смея отвести взгляда от медленно надвигающейся к нему сущности. Сын стал бледен и двигался короткими рваными движениями, столь быстрыми, что человеческому вниманию было не поспеть. Лида между тем схватилась рукой за ствол берёзы и, когда Арс вдруг застыл, будто готовясь к чему-то, истошно крикнула: «Чего ты ждёшь? Беги!» Сергей рванулся с места, взвывая от страха и нахлынувшего безумия, побежал так, как никогда в жизни, врезаясь в деревья, царапая куртку о ветки. Те ломались под весом нагоняющего его монстра, а лес будто становился гуще, преграждая дорогу. Сергей свернул прочь из него и почти выбежал к домам, когда перехватывающая дыхание боль впилась в его спину. Челюсти сомкнулись, а голова подалась назад — влажный звук рвущейся плоти смешался с пронзительным ором отца. Арсений раскрыл рот, позволяя коже и куску одежды вывалиться наружу, а затем припал к ране и вгрызся снова, глубже, жадно. Бьющееся под обретшими небывалую силу руками тело замерло, точно бы боль отрезала возможность двигаться. Уши затопило криками и рыданиями знакомого голоса, но нытьё в глотке и застеливший разум голод перехватили все его мысли. Но вскоре стихло и это. Арсений отстранился от безжизненного тела, переводя сиплое дыхание. Побелевшие глаза бездумно уставились на пляшущую вокруг девушку в белом платье, и лишь когда взгляд сфокусировался, он резко услышал, как дико смеётся она, как кричит, словно банши: визгливо, словно животное, пронзительно, будто подстреленная птица, и развеваются в порывистом ветре чёрные её волосы. По его подбородку стекала густая кровь. Бледное лицо наполовину окрасило алым. Он испуганно глядел на безумицу, а стоило той протянуть к нему руки, чтобы ухватить в свой чудовищный танец, как тело дёрнуло в проблеске осознания. Взрычав, он содрогнулся и вскочил с трупа, припадая к залитой кровью траве. Из Верхов, что едва проснулись, заслышались взволнованные голоса. «Что же ты? Бери их всех!» — засмеялась навь. Люди приближались. Совсем близко звучали их сочные сердца. «Бери каждого! И детей тоже! — кричала девица. — Жри их, ощути их мясо!»

23.

Арсений замолчал ещё на том моменте своего рассказа, где упомянул про отключку и первый перст. Ком в горле мешал продолжить. Воспоминания вызывали тошноту и всплеск голода — причём одновременно. Он сбежал тогда… Но после… Пока не узнал, как себя сдерживать, пока не додумался, что каждая ночь будет пыткой!.. Каждая ошибка стоила жизни. Антон же тихо сидел рядом, едва касаясь своим бедром его собственного. Лучи прячущегося в закате солнца ласково играли в его светлых волосах и щипали зелёные глаза. Пропасть, к которой Арсений сам же завёл их обоих, зияла перед ними звонкой неизвестностью. Даже когда Попов молчал с минуту, Антон не смел подгонять — но хватит ли его понимания и осторожности, если он расскажет про всё, что было дальше? — Первый перст… Это о чём? — Антон заговорил так внезапно, что Арс вздрогнул. — Первый перст — это первенец в семье. А я как раз первый ребёнок… — ответил он чуть погодя, а перед глазами встали все проведённые за старыми книжками дни, что он пытал, силясь разобраться в собственном положении. — Но зачем ей был нужен первенец? — продолжил Антон и повернулся к нему, внимательно вглядываясь в искажённые печалью черты лица. — Твой отец как-то связан с этой нечистью? — Я не смог узнать ничего, — Арсений болезненно обвёл его взглядом и мгновенно опустил голову. — Чёрт… — Но она не забрала тебя. Да? В смысле… ты же здесь. — Чёрт, Тош, я… Не могу. Они замолчали. Антон продолжал следить за тем, как зарывается лицом в ладони и прерывисто дышит Попов, как сводит судорогой его лопатки от напряжения. На момент его захлестнула догадка — и тут же утопла, споткнувшись о страх. Неуютное чувство, которое возникало рядом с Арсом довольно часто, обострилось, впилось в рёбра, а за ним неожиданно пришло желание исчезнуть с ветки, поставить происходящее на паузу. Жуткие рыдания. Зубы, как бритва. Вой. Нежелание Арсения говорить дальше. Убийства тринадцать лет назад.

— Слушай, сколько тебе лет? — Тридцать один, а что?

Подсчёты в голове заворошились сами собой. Антон поджал губы, а по спине полезли неприятные мурашки. Тринадцать лет назад Арсению было восемнадцать. — Арс, — начал он. Попов молчал. — Твою мать. Шастун спрыгнул с дерева. Руки дёрнулись к затылку. Он обхватил ладонями голову и поглядел на неподвижно уставившегося на него печальным взглядом Арсения, который словно ожидал вынесения приговора. — Твою ты мать, блять… — Он не контролировал, что говорил, однако мысли резко стали кристально ясными.

— Тринадцать лет назад все тоже думали, что произошёл несчастный случай. Один, два, три… Потом только поняли, что дело пахнет жареным. В Верхах поселилось что-то такое, от чего никто не мог скрыться.

В тишине на мгновение послышался лёгкий смех — но когда Шастун дёрнулся в сторону звука, всё оборвалось. Он повернулся обратно к Арсу, набираясь терпения, прежде чем то-либо говорить.

— Ну а Серёжка помер рано, как раз тринадцать лет назад. Был первым, кто пропал в Верхах. Нашли его зверски разорванным, страшно поглядеть было…

— Просто уходи, Тош, — прервал поток ужаса и тошнотворных догадок голос Арсения. — Я пойму. Слова вспыхнули в калейдоскопе мрачных представлений парой ясных искр. Первая — воспоминание о намотанных на руки верёвках и запахе вербены. Вторая — полукрик-полурык, отозвавшийся в голове так же отчётливо, как и в ту злополучную ночь. — Не перебивай, — подняв в воздух указательный и тыкнув им в Попова, заявил Антон и шагнул в сторону, чтобы его не слепило закатное солнце. — Не увидь я сегодня твоего отца, я бы ни одному твоему слову ни на секундочку бы не поверил, — игнорируя ошеломлённое лицо Арса, быстро, пока не потерялась мысль, проговорил он. — Но я его видел, блять, воочию. И девушку в белом тоже. Странный сегодня день, не считаешь? Стирается граница между живыми и мёртвыми. Так мне сказал Позов, а потом и ты. Призраки, хуизраки. Но Арс… ты убил тех людей? Ты убил своего отца? — Мне… — Кому сказал не перебивать? — шикнул Антон. — Я не верю в это, Арс. Точнее, я знаю, что всё, что ты рассказал, правда, но я ни на минуту не поверю, что за этими убийствами стоял именно ты. Ты не такой. И убивало в тебе то, что наслала эта хуявь. И то, что ты так боялся рассказать мне, только подтверждает это. — Я чудовище. — Ты столько раз оставался со мной наедине, так почему не загрыз? — сорвался Антон, а собственные слова трезвили. — Знаешь, почему я верю, что настоящий ты на это не способен? Арсений, нахмурившись, уставился ему в глаза. — Ты сказал мне уходить, когда обращался в это, — выдохнул Шастун и сложил руки на груди, глядя исподлобья на притихшего мужчину. — Ответь на один вопрос, Арс. — Пульс застучал в ушах. — Куда пропала Марина?

24. Разговоры мёртвых

По непротоптанным дорожкам зеленомошника ползли чёрные жуки. Вереницы мелких насекомых рисовали тонкие жилки, словно бы пульсирующие на сыром мху. Куковала кукушка над головой. Сколько лет — уже не тот вопрос. Сколько часов ей осталось? Марина давно перестала чувствовать конечности. Руки и ноги растворились в зелёном мху, утопли в рыхлой почве с концами. Полуживые глаза возвелись к небу, едва ли проглядывающемуся сквозь густые кроны деревьев. Поползли жуки по встрёпанным её волосам, обвили ушные раковины, зашуршали вдоль шеи. Что-то тяжёлое рухнуло на мох над её животом. — Тш-ш-ш… — приложила палец к своим белым губам Лида и наклонилась над женщиной, растопырив тощие ноги. Чёрные волосы, закрывая всю округу, повисли кривыми змеями и коснулись заплаканных щёк. Раньше Марина кричала много, истошно, вопила, пока не сорвала голос, но это не помогало. Теперь она послушно молчала, наблюдая, как знакомое лицо склоняется всё ближе к её собственному — только Лида нисколько не изменилась. Теперь и не скажешь, что была она старше. Юна и красива, как и прежде — словно забальзамированна в далёком пошлом, кажущемся теперь страшной сказкой. — Ты осталась всё той же противной доверчивой девчонкой, — произнесла Лида, припав к уху женщины, будто они шушукались, — падкой на мужчин постарше. В смоляных прядках запутались мёртвые мальки. Если присмотреться, можно было заглянуть в их маленькие мёртвые глаза. — Обидненько было, когда и Валерий тебя отбрил? — прошептала она и отстранилась, выпрямляя гибкую спину. В глазах Марины стояли слёзы. Горький страх расходился холодом по телу. — Я думала, он просто глупый старый охотник, — поглаживая мох, продолжила Лидия, — из таких, как твой непутёвый папаша. Но всё оказалось хитрее, да? Ку-ку. Ку-ку. А если кукушка считает минуты? — О чём же ты думала, дурёха, когда рассказывала ему про отца Тёмочки в моём лесу? — припав грудью на мшистый ковёр, изогнула тонкие брови девушка, вопросительно заглядывая в душу Марины. — Или он так напомнил тебе твоего дорогого папу, что ты решила отдаться ему с потрохами? — Отпусти… меня… — пискнула женщина. — Ч-ч-ч… До своей смерти, я, к твоему сведению, увлекалась книгами, — сообщила Лидия надменно. — В том числе, психологическими. И у тебя налицо комплекс Электры, милая, — она надула губки и закивала: — да-да… Капающая с её волос вода была ледяной и склизкой. Капли гулко ударялись о лицо Марины — смешивалась с солёными слезами речная пресность. — Интересно, а у Валерия есть Эдипов комплекс? — выпалила девица. — Хочешь, спросим его? — Что ты с ним сделала? — выдавила Марина перепуганным голосом. Лида снова склонилась к ней: — Что, тяжело было сдерживать в себе дерьмо столько лет? Решила пооткровенничать с кем-нибудь? Все эти годы ты ничего не говорила, и тут на тебе. А моего дедушку ты хоть каплей правды одарила? — Хваткие пальцы вдруг нашли дряблое горло и впились в него мёртвой хваткой. — Он мучился, искал ответ — почему его любимая внучка погибла?! — За скривившимися губами показались пожелтевшие гнилые зубы. — Можешь сколько угодно утешать себя, что не ты виновна в моей смерти. Ты повинна в смерти моего дедушки. — Но если бы ты не убилась, — чувствуя, как всё крепче сжимаются костлявые пальцы, попыталась сказать Марина, — он был бы жив… — Серёжа виноват в моей смерти! — Но он ведь не топил тебя! — хрипнула она. Хватка ослабла. — Один раз подставила ему щёлку, и думаешь, что знаешь о нём всё? — Лицо Лиды перекосило от ненависти. — Серёжа думал только о себе. Плевать он хотел на тебя, на меня, на своего любимого сына! Знаешь, что я предложила ему, когда Арсению исполнился год? Губы дрожали от страха. Марина вопросительно мыкнула, а Лида дёрнулась, остренько ухмыляясь: — Той ночью я предоставила ему выбор. Я сказала ему, что первый перст будет моим. Самый любимый, желанный, повод для гордости. Я заберу его. Но было условие… — Она грустно улыбнулась. — Если Серёжа попытается уехать и забрать Арсения из Верхов, я тут же явлюсь к нему и заберу себе, а Арсения оставлю в покое. Но если он останется в Верхах… Я заберу Арсения в день его восемнадцатого дня рождения и навсегда обращу в чудовище. — Значит, Серёжа погиб, пытаясь спасти Арсения, а ты не сдержала обещание? — всхлипнула Марина. — О, обещание я и правда не сдержала, — блеснула глазами девица. — Но Серёжа и не думал спасать сына. Вместо этого он сидел в Верхах в родовом доме, боясь за свою шкуру, и избивал мальчика до крови, пытаясь показать мне, что первенец вовсе не любимый. На двух стульях пытался усидеть. Этим он и заставил меня разозлиться. Но технически, не я убила его, так что моё проклятие сбылось как положено, — оскалилась она. Глаза застлало влагой. Марина хлюпала носом, а по щекам вместе со слезами бежали жуки, цепляясь за тонкую кожу цепкими лапками. — А потом я узнала, что мне полагается ещё один мальчик, — распахнула сверкающие глаза Лида и обвалилась локтями на грудь Марины, выбивая из неё дух. — Не такой лакомый, конечно, но всё же. Скажи, много ты намучилась от плода своей похоти? Если я заберу его, это проделает рану в твоём бесстыжем сердечке, а? Ответом ей стал жалобный всхлип. — А ты всё та же плакса, Марин, — оттолкнувшись от неё руками, Лидия поднялась и перешагнула через неё, утопая изящными бледными ногами в мшистом полотне. — Что ты сделаешь с Тёмочкой? — взвыла Марина. — А знаешь, Валерий не такой плохой выбор, — обернулась к ней девица с задумчивым видом. На её пухлых губах вдруг заиграла улыбка. — То, что он охотник, очень кстати. Он пригодится мне… В целях личного характера. — Не трогай Тёму… Возьми меня… — заревела женщина панически, захлёбываясь плачем. — Он совсем не виноват, он хороший… Он такой ранимый… Возьми меня, не его… — А тебе я не выдвигаю сделок, — выплюнула Лида, прежде чем раствориться в густолесье.

25.

— А тебе всё равно ничего не даст мой ответ, — произнёс Арсений приглушённо, одаривая Антона тяжёлым взглядом. Челюсти свело от напряжения. Он словно сам резал доверие парня, кромсал их странную дружбу на уродливые лоскуты и уже не мог обернуть сказанное вспять. — От того, что я скажу, что не я виноват в пропаже Марины, ты не получишь доказательства обратного. — Зато я могу опираться на то, как ты мне ответил. — Антон нахмурился и обвёл пристальным взглядом измученное лицо. — А ещё — когда Марина пропала, ты был со мной, — рассудительно проговорил он и подошёл к мужчине почти вплотную. — Я не знаю, что ты такое, Арс. И если думаешь, что мне не страшно, ошибаешься. Мне пиздец страшно. Но бабушка доверяет тебе. И в Верхах я надолго. А не видеться с тобой больнее, чем просто знать, что ты вурдалак. Прежде чем Антон успел подумать, что только что сморозил, Арсений взорвался таким хохотом, что спугнул всех клевавших крошки от праздничных булок воробьёв в радиусе двух метров. Его смех привлёк внимание стройной фигурки, плывущей по лесной чаще. Блеснул меж деревьев белёсый подол. Обвила заросший лишайником ствол ловкая рука. — Ты невозможный дурень, — прикрывая улыбку тыльной стороной ладони, хохотнул Арс. — А ты вурдалак. Классная из нас парочка? Арсений сверлил его благодарным взглядом недолго. Закинув ступни ему на плечи, дёрнул на себя, чтобы, поспешно свесившись с ветки, поймать чужую голову. Под изумлённый выдох он вжался в горячие губы и колючую щетину, слизывая сходящий на нет смех и ошеломлённо-тихое дыхание жадным поцелуем. Сдирая поросли лишайника, впились в кору бледные пальцы. Лидия вскинула подбородок. В округлившихся глазах её одичало сверкнуло закатное солнце.